Уникальные люди и дом

Геннадий СЕРГЕЕВ,

общественный инспектор ВООПИК.

Планы строительства ледовой арены УГМК на месте снесенной телебашни в Екатеринбурге обнажили ряд весьма «нерукопожатных» обстоятельств, связанных с нарушением законодательства об объектах культурного наследия. И если кому-нибудь захочется узнать, как в уральской столице обстоят дела с сохранением исторического наследия, обращаться лучше к кому угодно, но только не к «официальным представителям».

Начать надо с того, что заявленная в проекте сноса башни территория застройки, к примеру, не касалась двух прилегающих исторических объектов. Лишний раз пришлось убедиться, что аппетиты застройщика «растут во время еды». Один из объектов находился по адресу: ул. Степана Разина, 17. Этот полукаменный, в стиле классицизма жилой дом конца 19 века был в свое время занесен в свод памятников Свердловского архитектурного института. Однако официально оно должно было сохраняться лишь в качестве объекта ценной городской среды. В «нулевые» здание горело, его собственник обнес стены современной кирпичной кладкой, облик объекта изменился, но внутри оставался «историческим».

«Вдруг» стало известно, что собственник здания №17 почему-то продал его УГМК, хотя раньше не собирался этого делать. Защитники старины подали, как положено, заявления на этот объект – «Дом купца В.И. Курочкина» – и на принадлежащий ему флигель, как обладающие признаками памятника. Согласно Федеральному закону №73, до проведения работ по определению историко-культурной ценности таких объектов должна быть обеспечена их сохранность. Но это – в «тех местах», где федеральное законодательство выше частных интересов. Объекты снесли под молчание «правоохранителей».

Второй объект, на который вдруг «разыгрался аппетит» застройщика, – более чем примечательный, лучше сказать – уникальный. Это – последняя частная усадьба, построенная в городе уже в советское время, по ул. Декабристов, 42, в одном ряду с бывшими усадьбами Первушина (№40) и Казанцевых (№36–38). Заказчиком строительства был переехавший на Урал после гражданской войны нижегородский врач Б.В. Серебровский, ставший одним из основателей уральской советской медицины. Врач-ординатор в 1-й городской больнице на ул. Челюскинцев, 5, отделения «ухо-горло-нос», в 30 е годы – один из создателей известной «главной» свердловской больницы в Зеленой роще. Ценили врачей в советское время! Борис Владимирович даже вел частную врачебную практику в своем доме, подобно «профессору Преображенскому». Супруга его, Анна Ивановна, тоже была врачом.

Удивительное открытие было сделано кандидатом архитектуры А.Г. Бурцевым. Оказалось, что проект деревянного коттеджа, который заказал будущий профессор медицины Серебровский, выполнил «знаковый» для нашего города архитектор Константин Трофимович Бабыкин, сравнить которого по «статусу значимости» можно разве что с Михаилом Павловичем Малаховым. Архитектор Бабыкин стал организатором уральской советской архитектурной школы, начинавшейся с архитектурного техникума, что находился на углу Декабристов-Университетского, директором и преподавателем которого он и стал тогда. Здесь же преподавали архитекторы Домбровский, Голубев, Валенков, Вилесов…

Архитектор Бабыкин — это дореволюционные здания железнодорожного вокзала, Управление Свердловской железной дороги, Филармония («Деловой клуб»), Оперный театр, УПИ, и многое другое. И вот сегодня известно — и «дом Серебровского»…

С этим домом была связана фамилия еще одного значимого для Свердловска архитектора – Алексея Марковича Дукельского (чудесный довоенный и послевоенный ЦПКиО, жилое здание по пр. Ленина, 13 (б. магазин «Василек»), здание УралВО и другие.

В семидесятых, уже после смерти супругов Серебровских, сноха Бориса Владимировича подала заявление на размен жилплощади – второго этажа, который всегда оставался в собственности Серебровских.

И здесь дому «повезло» еще раз. Объявление о размене попало на глаза Ю. П. Сакныню, тоже «знаковому» жителю нашего города.

Юрий Петрович – прирожденный, «божьей милостью» краевед, защитник старины и исторической справедливости. В 60-х, выступив «на высоком совещании» против планов сноса старинных заводских корпусов на месте нынешнего пустынного «Исторического сквера», был изгнан из Средне-Уральского книжного издательства, где работал художественным редактором. В 70-х, выступив против сноса «дома Ипатьева», был уволен из Художественного училища, где работал преподавателем.

Юрий Петрович Сакнынь, краевед

В 80-х годах возникла необходимость перемещения Каслинского чугунного павильона на новое «место жительства». Но сделать это оказалось невозможно – металлические элементы конструкции павильона «прикипели» друг к другу и разборке без повреждений не поддавались. За решение задачи и взялся Ю.П. Сакнынь, организовав работу группы реставраторов, а затем дав «столетнюю гарантию» вновь собранному павильону.

Художник и краевед Юрий Петрович Сакнынь стал «историческим» наследником профессора медицины Серебровского. К слову сказать, супруга Юрия Петровича, Анна Васильевна, тоже была врачом, доктором медицинских наук, работала в сфере защиты здоровья на вредных производствах.

…И «дом Сакныня» стал превращаться в музей старинных предметов быта и жизни. Увы, в городе шел массовый снос старинной, по-настоящему екатеринбургской застройки. Все, что было можно, Юрий Петрович спасал, и бывшая усадьба Серебровских невольно стала наполняться и переполняться «историей» – дореволюционной и уже советской.

Но… «подошла очередь» и дома №42, и рядом стоящего №40. Их начали отселять.

И вот только тогда Юрию Петровичу стало особенно ясно, что увозить все образовавшееся в доме и во дворе музейное, по сути, имущество просто некуда. Выход виделся только в официальной музеефикации здания с его содержимым.

По счастью, к тому времени общественность города кипела потребностями сохранения исторического наследия, по которому в 80-е словно «Мамай прошел». Подключились Клуб знатоков города, ВООПИК, «Уральская энциклопедия», выступившие с обращениями к властям города и области за сохранение здания и бесценной коллекции Ю.П. Сакныня. Отселенный к тому времени второй этаж стал фактически «музеем городского быта», куда смогли, наконец, приходить, поначалу, товарищи и сослуживцы его владельца. Проходили здесь, в необычной обстановке, и заседания Клуба знатоков города.

В общем, в городе заговорили о «доме Сакныня», о его коллекции; позднее стали появляться и телесюжеты. Однажды (это было в 91-м году) Юрий Петрович разослал, как он говорил, пятнадцать приглашений видным деятелям культуры – директорам музеев, начальникам отделов культуры и архитектуры, журналистам. «И все 15 пришли». И все были поражены увиденным – и сохраненной атмосферой старинного жилого дома, и обилием разнообразных и разных времен предметов быта, хранившихся в доме. И было общее «недоумение»: как мы могли не знать раньше о таком интересном в архитектурном отношении здании и о такой коллекции!

Через некоторое время в дом пришли чиновники из архитектурного управления (очевидно, областного), «походили, посмотрели, и тоже удивлялись».

Через непродолжительное время Юрия Петровича познакомили с постановлением Облисполкома о передаче зданий-памятников на баланс НПЦ по охране и использованию памятников истории и культуры, с последующей их передачей в аренду различным учреждениям культурной направленности. Из прилагаемого списка зданий-памятников, дом по улице Декабристов, 42 придавался Свердловскому краеведческому музею. В «административных понятиях» того времени это означало, что «вопрос решен положительно», «дом Сакныня» был внесен в список вновь выявленных памятников и передавался в аренду для организации филиала краеведческого музея.

Но это Постановление №414 было помечено датой: 19 августа 1991 года…

В последующие годы вопрос уже мог стоять только об организации частного музея истории городского быта, на что администрация Ленинского района изъявила свое согласие «по отселении последнего жильца».

Но «главная заслуга» Юрия Петровича Сакныня, ветерана ВОВ, государственного эксперта по культурным ценностям, художника и журналиста, награжденного почетными грамотами всех губернаторов Свердловской области за его вклад в дело сохранения культурного наследия, пожалуй, в том, что он до сих пор здравствует, хотя и без избытка здоровья, и до сих пор живет мыслями о передаче здания по улице Декабристов, 42, уже пострадавшего, как после войны, под организацию частного музея истории городского быта, что было ему в свое время официально обещано.

Вот только как быть с тем, что ныне в городе не власть правит, а правит свои интересы пришлый застройщик, «чужой», которому глубоко наплевать на историю города, на его исторические отличительные черты, которые тают на глазах, на мнение его неравнодушных жителей… И «власть» не желает признавать дом №42 выявленным памятником, потому что этого не желает застройщик, и планирует его снос.

…Однажды дом №42 посетила тогдашний Министр культуры Свердловской области Наталья Константиновна Ветрова. Результатом этого стало письмо:

«К АДМИНИСТРАЦИИ И КУЛЬТУРНОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ ЕКАТЕРИНБУРГА Министерство Культуры Свердловской области и лично Министр культуры Ветрова Наталья Константиновна, Отдел музейного дела при Министерстве культуры обращается к администрации города Екатеринбурга и Ленинского района и просит оказывать помощь и содействие Сакныню Юрию Петровичу в организации и становлении Музея истории городского быта (ул. Декабристов, д.42). Собранные в течение всей жизни Юрия Петровича Сакныня и его предков вещи-экспонаты и различные коллекции по городскому быту екатеринбуржцев в прошлом и настоящем времени представляют большой общественный интерес, историческую, художественную и материальную ценность. Все собранное и сохраненное Сакнынем — является народным и государственным достоянием.

24 декабря 1999 года (Подписи)».

Данный документ является, своего рода, охранной грамотой и мандатом для быстрейшей реализации планов Сакныня Ю.П. в деле создания Музея историк городского быта Екатеринбурга и культурного Центра при нем.

Так кто ныне «правит бал» в Екатеринбурге?

Источники:

1. https://vk.com/@hronotop_ural-unikalnye-ludi-i-dom

2. http://ng-ural.com/2019/04/unikalny-ludi-i-dom/

Нотр-Дам и мы

Пламенеющая сопричастность и ледяное равнодушие

Константин Михайлов
Пожар Нотр-Дам-де-Пари 15 апреля 2019 года и общественная реакция на него — тема, весьма интересная для психолога и социолога. Не будучи ни тем ни другим, позволю себе несколько субъективных наблюдений.

О том, как горело, как тушили, что уцелело и что утрачено в пожаре — написано уже много и будет написано еще больше, не буду пересказывать.

Также невозможно строить гипотезы о причине пожара по телекартинке. Воздержусь и от этого. По антуражу — очень похоже на наш пожар колокольни в Новодевичьем монастыре 15 марта 2015 года — реставрационные работы, вечер, леса с деревянным настилом…

Ну да парижское следствие разберется, оно уже реставраторов допрашивает.

В общем, слава Богу, что один из великих соборов мира, символ целой цивилизации, бесценный памятник французской и европейской истории и культуры — не невредим, но цел. Ранен, но жив. Устоял.

«Мы знаем, как засучить рукава»

Теперь о впечатлениях.

Тем вечером и ночью мы увидели несколько важных вещей.

Наглядно убедились, насколько хрупко, беззащитно культурное наследие перед стихией или человеческой небрежностью, не говоря уж о злом умысле — даже памятник ЮНЕСКО, даже в богатом и благополучном Париже. Даже в стране, где биография системы охраны памятников измеряется не десятилетиями, а столетиями. Ничуть не более оно на самом деле защищено, чем в наших Кондопоге, Тюмени или малоярославецких полях.

Есть опасность, конечно, что отечественные заклятые друзья наследия впредь будут нам говорить: что вы хотите, вон даже у них Нотр-Дам погорел…

Но им можно будет напомнить о других впечатлениях.

Что президент большой страны может оставить все дела и планы, приехать к горящему памятнику архитектуры и находиться возле него несколько часов, а потом войти под уцелевшие своды.

Что граждане большой страны в час национального бедствия не проклинают (как, увы, неизбежно началось бы у нас) по списку — президента, мэра столицы, министра культуры, начальника пожарных — а сопереживают и молятся. Сострадают.

А потом Фабрис Дюфо, один из лидеров французского добровольческого союза REMPART, гостивший в прошлом году на наших страницах, обращается к соратникам во Франции и по всему миру: «Мы все пострадали от катастрофы Нотр-Дам. Но мы знаем, как засучить рукава. Будьте готовы! Наследие — дело каждого».

А наутро после пожара граждане большой страны начинают, по призыву президента, сбор средств на восстановление пострадавшего памятника. За один день: cемья бизнесменов Пино — 100 миллионов евро; семья Арно — 200 миллионов; семья Беттанкур — 200 миллионов; нефтяная компания Total — 100 миллионов; Париж — 50 миллионов; регион Иль-де-Франс — 10 миллионов… Гранты на восстановление собора обещали изыскать Еврокомиссия, ЮНЕСКО, Польша, Япония, Южная Корея. На очереди даже французские футбольные клубы.

Невольно думаешь: вот бы и у нас, после Новодевичьего или Кондопоги, или после обрушения Ропши, да после любой очередной катастрофы — печатались бы такие ведомости: «Роснефть» — столько-то миллионов, «Лукойл», РЖД, «Газпром»… Увы, не вспоминается такого. Не интересно им, видимо.

Что еще из парижских впечатлений? Вот, например: «Первыми в собор войдут специалисты научного подразделения полиции, которые должны определить, какие оставшиеся там ценности должны быть эвакуированы в первую очередь». Научные подразделения полиции.

«Призвал усилить контроль»
В эти дни многие задаются вопросом: почему российские социальные сети переполнены соболезнованиями и переживаниями в связи с парижским пожаром? Причем от людей, которые по поводу отечественных культурных бедствий ни в каких переживаниях не замечены?

В том ли только дело, что Нотр-Дам известен всему миру, а о существовании Кондопоги многие наши сограждане узнавали, увы, из некрологов?

В том ли, что законы пиара безжалостны и бесцеремонны?

Ответ, мне кажется, прост. Выражая соболезнования, выплескивая переживания, даже публикуя «селфи» из собора, люди напоминают себе — и заодно другим — о своей причастности к великой мировой культуре, к мировым культурным ценностям. Или демонстрируют эту причастность.

В этом желании нет ничего дурного. Напротив, оно даже похвально.

Если бы не одно обстоятельство.

Я глубоко убежден, что невозможно быть частью общего целого, не будучи чем-то (или кем-то) самостоятельным частным. В лесах и парках не бывает абстрактных деревьев — там растут живые и конкретные клены, буки, дубы, березы и т.п. Невозможно быть французом, не ощущая себя при этом парижанином, нормандцем, бретонцем и проч. Невозможно быть европейцем, не будучи притом греком, французом, венгром или португальцем.

Я имею ввиду не место рождения, не графу в паспорте, не пресловутый «голос крови». Я говорю о самоощущении, о том, что невозможно быть частью мировой или европейской культуры, не чувствуя при этом причастности к культуре собственной, своей, родной.

Именно поэтому сочетание необычайной отзывчивости к мировым культурным утратам и полнейшего равнодушия к отечественным культурным бедствиям — заставляет сомневаться в глубине и искренности отзывчивости. А вот в искренности равнодушия — наоборот, сомнений не оставляет.

И я не верю, что можно искренне переживать за целостность сводов Собора Парижской Богоматери и равнодушно взирать на то, что посреди наших городов стоят соборы с проломленными и упавшими сводами или обугленные срубы деревянных храмов. А уж пожарных примеров, не считая свежих вышеупомянутых — у нас просто море огненное.

И вот после 15 апреля 2019 года мы читаем мудрые и правильные заявления.

Глава МЧС РФ Евгений Зиничев на селекторном совещании в министерстве призвал усилить контроль за объектами культурного наследия после пожара в Соборе Парижской Богоматери: «Перед пожаром все равны».

Директор департамента музеев Министерства культуры РФ Владислав Кононов говорит: «Трагедия в Париже — серьезный урок всем нам о необходимости защищать объекты культурного наследия, бережнее к ним относиться на всех уровнях — от посетителей до, безусловно, должностных лиц, от которых зависит безупречное функционирование всех систем безопасности, включая противопожарную».

Депутат Госдумы Михаил Дегтярев, выступая на пленарном заседании, требует «проверить на соблюдение противопожарной безопасности все российские памятники архитектуры и культуры».

Спасибо, господа. Где же вы были со всеми этими идеями, например, восемь месяцев назад, в августе 2018-го, когда сгорел наш деревянный Нотр-Дам, аналогов которому не было ни в Москве, ни в Париже — храм Успения в Кондопоге?

Почему вы реагируете на заграничное бедствие из телевизора, а не на горчайшую национальную утрату последних лет?

С осени прошлого года мы безуспешно призываем Минкультуры России организовать серьезное межведомственное совещание на тему противопожарной безопасности памятников деревянного зодчества, разработать «дорожную карту» обеспечения их системами автоматического пожаротушения и сигнализации и т.д. и т.п.

В ответ — ничего, кроме сообщений о том, сколько денег будет стоить восстановление кондопожской церкви и где их взять.

А ведь не секрет, что из наших знаменитых деревянных памятников, пожалуй, только ансамбль Кижского погоста обеспечен современными противопожарными системами; остальные демонстрируют разные степени беззащитности.

И ведь проекты есть, и сами системы есть — например, на слушания по деревянному зодчеству в федеральной Общественной палате в октябре 2018 года приходили противопожарные разработчики и все убедительно рассказывали и показывали.

Но ничего не просиходит. Все ждут, видимо, либо чьей-нибудь “политической воли”, либо пополнения вот этого мартиролога.

Так что… пожелаем французам успеха в восстановлении Нотр-Дам-де-Пари.

Вот зря только президент Макрон, призывая возродить его за пять лет, пообещал: «Мы сделаем этот собор еще красивее».

Чем-то до боли знакомым повеяло.

Фото: Antoninnnnn/WikimediaCommons

Источник