Вид на юго-восточную часть Екатеринбурга. 1900 гг.

Редкий снимок с видом на юго-восточную часть Екатеринбурга. Фотография была сделана с колокольни Богоявленского Кафедрального собора. Слева видна часть купола собора.
Фото 1900-х гг.

Источник

Открытое письмо

Видеозарисовка «Открытое письмо»

Ретроспектива. Кинохроника

Старая кинохроника Екатеринбурга.

Екатеринбург до революции



Вид со здания филармонии. 1 мая 1924 г.

Вспоминая старый город…

Некрасов Василий Константинович. Краевед. Коренной екатеринбуржец.

Текст взят из литературно-краеведческого сборника "Уральская старина", выпуск 5. Екатеринбург, Банк культурной информации, 2003

ВСТРЕЧИ

Рассказ из детства

В редкое свободное время мы с матерью по городу просто так, праздно, никогда не гуляли — мать работала и довольно много, да и на плечах была семья. Она брала меня с собой, когда шла куда-то по делу — на базар или в магазин. Брала меня как рабочую силу, хотя и слабенькую — помочь что-то поднести. Или встретив ее с работы, опять же чем-то помочь. Так вот, когда удавалось нам вместе совершать такие прогулки, это становилось возможностью моего познания старого города.
К концу 30-х годов город менял свое лицо. Правда, еще оставалось много не тронутых (или почти не тронутых) новым строительством улиц. Они интересовали меня, эти старые екатеринбургские улицы, как нечто тихо уходящее. Я спрашивал мать о старых домах, улицах и живших в их мире людях, часто и она сама начинала вдруг рассказывать мне о недавнем прошлом. С того времени, как Екатеринбург стал Свердловском, прошло еще совсем немного лет. Старожилы города долго называли переименованные смутой улицы старыми именами: Вознесенский, Колобовская, Главный...
Однажды, мы с матерью шли по Колобовской (ныне — Толмачева). Она вдруг остановилась у маленького зеленого одноэтажного домика на три окна по фасаду. Домик был под номером 49, он не имел своих ворот и как бы входил в бывшую усадьбу Астраханцева с его двухэтажным каменным домом в стиле «модерн». Рядом с серой астраханцевской громадой сорок девятый дом выглядел именно домишкой. Вот на этом месте моя матушка поведала мне печальную историю.
В этом домике когда-то жила ее подруга и соученица по 1-й женской гимназии. Она назвала имя и фамилию. И я довольно долго помнил их.
«А, что с ней случилось?» — предчувствуя что-то грустное, спросил я. И мать продолжила: «Это было черед самым началом Германской войны. В один из июльских дней 1914 года нас, учениц гимназии, оповестили, что умерла наша одноклассница и что завтра похороны. Назавтра мы собрались здесь, на Колобовской, у дома, где жила покойная, проводить ее в последний путь».
Не буду приводить весь ритуал похорон, как гроб ее несли на руках для отпевания в Вознесенскую церковь и далее везли на кладбище уже на катафалке. Мое детское воображение поразило описание гроба покойной, обитого шелковым крепом. Гроб был закрыт крышкой из полированного дерева, которая на четверть была застеклена, чтобы было видно лицо покойной. Оказывается, девочка умерла от какой-то страшной заразной болезни, скосившей ее в считанные дни.
Уже будучи взрослым, проходя мимо этого дома, я часто вспоминал эпизод рассказанный матерью. Прошло много лет. Нет сейчас ни домика, ни всего этого квартала, а на месте когда-то застроенного участка лишь густые кусты, одичалые собаки да бомжи. Рассказанное матерью забылось. И вот совсем на днях листал я затертые листы газеты «Уральская жизнь» за 11 июля 1914 года. Мне попался некролог и... «Извещение убитых горем родителей о смерти их дочери Маруси Соколовой...»
И снова вспомнил я печальный рассказ матери о кончине своей подруги, вспомнил забытые по-детски имя и фамилию давно умершей гимназистки, одной из жительниц нашего города.

 

Встреча, в которую можно поверить, а можно...

Обсуждение этой встречи долго бытовало в нашей семье, тогда еще многочисленной. Кто-то смеялся, кто-то делал большие испуганные глаза, кто-то махал рукой и просил забыть происшедшее, как выдумку.
Дядюшка мой был человек всесторонне развитый, имел золотые руки, делал все крепко, капитально и умно, имел слух, играл на многих инструментах в духовом оркестре, хорошо танцевал, а уж рассказчиком был — заслушаешься. Трагедия тридцатых оборвала его молодую жизнь.
В конце двадцатых — начале тридцатых годов служил он в военном трибунале и, видимо, курировал Ирбитский район, частенько выезжая туда в командировки. С транспортом тогда было не просто — путь был один — поездом. Вот однажды, возвращаясь из Ирбита, дядюшка по каким-то причинам не попал на пассажирский поезд и ехал на тормозной площадке товарного. Хвостовой кондуктор сообщил ему, что на станции Шарташ поезд из-за отцепки нескольких вагонов простоит долго.
Прикинув, что можно выиграть время, он спрыгнул на переезде Березовского тракта и подался пешком по тракту к городу. Кончалась чудесная летняя ночь, начинало светать. Минут через двадцать пять бодрого армейского шага он достиг района кладбищ. Справа открылись Лютеранское и Еврейское, слева — Михайловское.
Михайловское кладбище того времени занимало небольшую территорию в форме строгого квадрата, обнесенного побеленной загородкой на таком же побеленном каменном фундаменте. На западной стороне в кладбищенском заборе располагались центральные ворота и крепкая просторная изба сторожа. Между западной стороной ограды и железной дорогой, идущей к станции Шарташ, пролегал громадный пустырь, поросший травой и разделенный Березовским трактом, который поворачивал, как и сейчас, к путепроводу на Первомайской улице, тогда еще Клубной, да тремя гужевыми дорогами-тропками, что вели к воротам кладбища. Словом, место глуховатое. Недаром при отступлении красных из города в 1918 году, а отступали они через станцию Шарташ, белые ставили пулеметы у юго-западного угла кладбищенской ограды и успешно обстреливали эшелоны красных, когда те только выходили из небольшой выемки на простор к путепроводу. Потому на станцию Шарташ красные эшелоны прибывали с ощутимыми потерями.
Вернемся к началу. Владимир — так звали моего дядюшку — миновал Михайловское кладбище и вышел на этот самый пустырь, направляясь в сторону железной дороги и улицы Шарташской. Уже почти рассвело. По другой тропке от города по направлению к кладбищу шел молодой мужчина. Поравнявшись, они узнали друг друга, поздоровались за руку, перекинулись несколькими фразами:
«Ты откуда в такую рань?»
«Из командировки, на переезде сошел. А ты?» — спросил дядюшка.
«Из дома, домой на кладбище», — последовал ответ.
И разошлись. Владимир потом говорил, что до него как-то не дошло, почему его знакомый живет на кладбище. Сторожа он знал. Где же тогда жил его знакомый на кладбище? Но времена были такие, что в конце концов знакомый мог жить и у сторожа.
Придя домой и приведя себя в порядок, Владимир поспешил на службу. После работы он совсем было забыл про эту встречу и только за вечерним семейным чаем рассказал о ней. Сидевшие за столом переглянулись. Кто-то из старших спросил: «Володя, а ты не того?» — и повертел пальцем у виска.
«А что?» — удивился дядюшка.
«Да вот что: кого ты встретил, ведь уже помер. Я был у него на похоронах».
За столом произошла немая сцена. Владимир, проиграв в уме подробности встречи, вспомнил, что рука знакомого, когда они здоровались, была очень холодной. Через несколько дней дядюшка навел справки. Действительно, встретившийся знакомый умер за несколько дней до встречи и был похоронен на Михайловском кладбище.
Почти как у Гоголя получилось.

 

Осенняя встреча

Подходил к концу чудесный сентябрьский день 1948 года. Левитановские краски были разлиты всюду, и на город приятно было смотреть. Тогда еще сохранилось много старых домов, которые сейчас утопали в оранжево-желтой гамме таких же старых деревьев. Не хотелось уходить с улиц, хотелось смотреть и смотреть на эти чудесные уголки, пахнущие былым и навевающие какую-то особую ностальгию по уходящей романтике. Мы шли историческими кварталами с отцом и молчали. Каждый любовался меняющимися осенними этюдами. Иногда мы, как по команде останавливались и восхищались каким-нибудь старинным домом или живописным видом еще Уцелевшей кованой решетки. Так добрались до Московской Улицы, где сели на трамвай второго маршрута, чтобы добраться до конечной остановки — ехали к знакомым. В трамвае было почти свободно, мы сели на левую сторону по ходу, где в старых вагонах окна не открывались. Сидевший справа У открытого окна старик как-то живо поглядел на нас.
Мы оба были одеты в форму при погонах. В пути старик все время поглядывал в сторону отца, отец же в свою очередь тоже посмотрел на него и замер, будто что-то припоминая Старик привлек и мое внимание. Я почти нагловато его разглядывал. В молодости это был явно красивый мужчина. Сейчас на вид ему можно было дать лет семьдесят. Седые, но еще не редкие, волосы причесаны и уложены, брови и небольшие усы подстрижены, щеки гладко выбриты. Мне бросилось в глаза его одеяние. Одет он был очень бедно. Серенький в темную полоску пиджак, изрядно поношенный с коротенькими рукавами, такие же брюки, выцветшая, когда-то, видно, голубая рубашка без галстука. Все это было очень ветхое, много раз аккуратно заштопанное, но хорошо выстиранное и наглаженное, черные старенькие рабочие ботинки были начищены. Длинные с тонкими пальцами и чистыми ногтями кисти рук лежали на коленях. Так, переглядываясь, мы доехали до кольца ВИЗа. Все вышли из вагона. Старик стал придерживаться нас. И вновь я заметил деталь — он шел прямо, не горбясь. Потом вдруг обратился к отцу: «Гражданин майор!». Далее сказал, что узнал отца, назвав его фамилию и имя, заметил, что отчества не знает, так как отца помнит мальчишкой — учащимся реального училища, помнит его сестру Катю и мать, когда они жили на вокзале в казенной квартире. Представился и сам (как жаль, что я не запомнил его фамилию!), сообщив, что в прошлом он жандармский поручик, в 1911 —1914 годах служил в железнодорожном жандармском управлении и всех, кто работал и жил на станции Екатерин-бург-1-й, он знал. В 1914 году его перевели в действующую армию, прошел всю войну и к 1917 году выслужил чин ротмистра. В восемнадцатом вернулся в Екатеринбург, потерял семью, пережил много мытарств, в 1938 году был арестован и осужден на десять лет, отсидел «от звонка до звонка» и чудом избежал расстрела. Недавно вышел из заключения, живет у брата на ВИЗе, тяготится, что стесняет того в средствах, ждет работы, которую обещают на ипподроме при лошадях.
Так коротко он описал свою грустную историю. Пройдя вместе еще квартал, мы расстались с попутчиком и шли с отцом молча, переживая эту встречу. Ведь почти незнакомые люди узнали друг друга через тридцать четыре года. А сколько всего случилось за это время...

ПРОСЬБА СТАРОСТЫ

Зашёл как-то ко мне краевед Шитов и, протягивая какую-то бумажку, сказал: «Вот любопытный документ для тебя, как интересующегося старыми кладбищами. Для тебя переписал».
Читаю. Действительно бумажка любопытная, и не только кладбищенской темой. Она очень интересна, как иллюстрация взаимосвязи и уважения между законодательной и исполнительной властями в давние времена.
Стоит привести этот документ целиком, со всеми деталями.

№ 5844 27 августа 1876 года.
Так как вопрос о переносе 

порохового погреба разрешен, 

то настоящее ходатайство 

само собой разрешается.
Городской голова М. Нуров.

                              В Екатеринбургскую Городскую Зуправу

                                                              От старосты Екатеринбургской 

                                                              Иоанно-Предтеченской кладбищенской 

                                                              церкви Фролова.

                                                     Объявление

В грани отведённой в собственность кладбищенской церкви и огороженной кругом каменной стеной летом, с давних времён существует принадлежащий воинской команде пороховой погреб, который как отзывается начальник воинской команды, по ветхости и малом помещении для хранения пороха очень неудобен, а так как место на котором помещается погреб составляет церковную собственность, то я на основании указа Святейшего правительствующего синода от 11 февраля 1870 г., пропечатанного в 18 номере Пермских Епархиальных ведомостей имею честь покорнейше просить Городскую управу перенести погреб этот из церковной ограды на другое удалённое и свободное место; На седьмом Вселенском Соборе 19-м правилом утверждено: что посвящается Богу то не может быть отчуждаемо, ещё одно древнее правило в 67 § церковного законоведения — изъяснено так: земли, дома и другие строения принадлежащие как церковным, так равно монастырям и архиерейским домам не могут быть отчуждаемы какими либо помещениями, не принадлежащими церкви.

                                                              Церковный староста П. Фролов.
                                                              23 августа 1876 г.

ГАСО Ф. 62. оп. 1, д. 747. т. II. лист 141.

Таким образом, староста Фролов аргументированно объяснил, что посторонним строениям не место на кладбище, и даже такое ответственное строение, как пороховой погреб, подлежит переносу. Но удивление вызывает не только это, а то, что староста направил прошение 23 августа 1876 года, а решение по испрашиваемому получил 27 августа 1876 года за подписью тогдашнего Городского головы Нурова, то есть на пятый день. И решение было положительным!
Прочитав документ, я вспомнил ещё одно. Когда-то попадала мне в руки одна оригинальная бумага, подписанная Екатеринбургским воинским начальником по этому вопросу. И я отыскал её вновь. Вот он, документ, в котором кратко, по-воинскому, изложено: «Премного благодарен, буду с новым погребом. Полковник Лысов. 31 августа 1876 года».
Так развязалось дело тремя городскими структурами. И в самые кратчайшие сроки, без проволочек, тяжбы и неудовольствий сторон.

P. S. Комментарий составителя:
Удивительный документ по сути своей, срокам принятия решения и согласованности сторон. Сразу вспомнилась современная волокита, перенос ответственности, корыстное затягивание решения и прочие препоны. И при всём этом — ни малейшего внимания к интересам просящего. Устройство гаражей в зоне детских площадок и озеленённых дворов, полное пренебрежение к территориям кладбищ, их застройка с разорением могил, уничтожение памятников архитектуры в городской исторической среде и многое другое, что делается с согласия и при участии властей, но без согласия населения. Оглянулись бы на историю!

ВОСПОМИНАНИЕ

В последние годы в чешской печати появилось много мемуарной литературы. Интересно, что среди авторов встречаются бывшие солдаты и офицеры бело-чешского корпуса, воевавшего на стороне адмирала Колчака на Урале и Сибири. Многих из них уже давно нет в живых.
Знаток истории гражданской войны на Урале, екатеринбуржец Александр Михайлович Кручинин, в поисках исторического материала по теме этой войны обратился к чешским изданиям и нашёл немало источников. В разных краеведческих изданиях он опубликовал некоторые сообщения о деятельности чехов на Урале.
Среди белочехов были естественно не только кадровые военные, но и люди совсем мирных профессий, втянутые в войну и смуты. Я был поражён, когда увидел целую серию цветных открыток с видами Екатеринбурга того времени, изданную в Чехии с акварельных рисунков художника Вылчека, бывшего солдата чешского корпуса. Человек оставил память о тех местах, где он оказался. Поражает то, с какой теплотой и подробностями выполнены рисунки — сразу узнаёшь свой город и особенно те уголки, которые уже утрачены и временем, и стараниями злых людей. Не в укор будет сказано местным живописцам, например, Туржанскому, Денисову-Уральскому, Слюсареву и другим, но они не оставили потомкам изображений уголков нашего уютного в то время Екатеринбурга.
Среди чехов были и учителя. По материалам Александра Михайловича Кручинина попробуем развить тему об одном из них. Звали его Матиас Францевич Немец — он преподавал так называемую «сокольскую гимнастику»1 в Екатеринбургской мужской гимназии и Алексеевском реальном училище. В мужскую гимназию он прибыл по назначению и просьбе директора и одновременно инспектора учебного округа Яненца Альфреда Карловича — человека передовых взглядов, особенно в системе народного просвещения.
Матиас Францевич приступил к своим обязанностям 16 сентября 1910 года. Он был римско-католического вероисповедования, 1886 года рождения, окончил полный курс Сокольской гимназии2.
Приняли его в учительской среде приветливо как и полагается в интеллигентном коллективе, и, пожалуй, даже с некоторым интересом, так как с ним было связано нечто новое в учебной программе. Внешне приятный, стройный, выше среднего роста, с поставленным голосом он пользовался как у педагогов, так и учащихся авторитетом. Как по сговору, имя «Матиас» коллектив гимназии переделал в «Матвей». Стал теперь новый педагог Матвеем Францевичем и, главное, настоящим екатеринбуржцем. Предоставили ему по закону о госслужащих казённую квартиру.
Наступил 1914 год, год Великой войны. Матвей Францевич, как офицер запаса, был призван в русскую армию и отправлен на фронт.
Революция 1917-го и последовавшая за ней гражданская война внесли свои жуткие поправки в судьбы миллионов людей. Смута вмешалась и в судьбу бывшего преподавателя Екатеринбургской гимназии. Матиас Францевич Немец попал в чехословацкий корпус и дослужился в нём до командира батальона.
Офицер с боевым опытом, он получил несколько ранений, последнее, довольно тяжёлое, уложило его в госпиталь Челябинска. Но когда Матиас Францевич услышал, что его часть двигается на Екатеринбург, чтобы освободить его от красных, раненый офицер покидает госпиталь и догоняет свой батальон.
Екатеринбург был уже в руках первого эшелона чешских легионеров, подошедших со стороны Перми. Разрозненные отряды красных разбрелись по окрестным лесам восточнее и южнее Екатеринбурга. Матиас Францевич со своим батальоном, развернув его в цепь, осторожно подходил к городу со стороны Уфалея, прочёсывая лес. Он ещё не знал, что город уже находится в руках белых войск. Выйдя на большую поляну впереди цепи, он увидел шевелящихся в кустах красноармейцев. У многих на штыках были привязаны платки — знак сдачи. Вдруг вперёд группы красноармейцев из кустов выи юноша с поднятой винтовкой, и громко обратился к офице " «Не стреляйте, Матвей Францевич! Я учился у вас в гимназии Я — такой-то». Матиас Францевич узнал в красноармейце своего ученика, бывшего гимназиста, и тут же предложил всту пить в его отряд. От гимназиста он и узнал, что город в руках белых3. Ситуация изменилась. Вот такая произошла встреча екатеринбуржцев.
Остаётся добавить, что Матиас Францевич Немец прожил большую жизнь, навсегда избрав для себя путь военного, прошёл фашистский лагерь Бухенвальд, потом служил в армии социалистической Чехословакии на больших должностях. Умер он в 1975 году в Праге. Там и похоронен. Последний его чин — дивизионный генерал (чин, равный генерал-лейтенанту). Награждён был орденами русскими и европейскими.

Примечания
1 Сокольская гимнастика развилась сначала в Чехии, позднее в других славянских странах. В ней преобладали групповые и строевые движения (пирамиды, хороводы и пр.). Широкое её распространение объяснялось не столько её достоинствами с гигиенической и педагогической точек зрения, сколько воспитательно-патриотическим характером сокольских гимнастических организаций и красотой упражнений.
(Курс сокольской гимнастики. СПБ 1912 г. )
2 «Справочная книга Оренбургского учебного округа» 1911 г. Стр. 184 и 191.
3 Немец М. Ф. «Дорогами к свободе» 1994 г.

Осколки былого

Статья из журнала СК «Стройкопмлекс плюс» №1-2 2008 (45)

"Убегаю из дома, тороплюсь, спешу, но обязательно обернусь назад, на родное окно на восьмом этаже блочной многоэтажки: там мама машет вслед: "Все будет хорошо".
Ритуальное "оглянись" передалось от прабабушки как некий семейный знак. С высоты маме хорошо виден мой путь, и со своего поста она уйдет только, когда размеры моей фигурки уменьшатся до движущейся точки, а я, оглянувшись, уже не сумею различить дорогое лицо".
 

На крылечке старого дома из потемневших бревен светлый силуэт, взмах руки — другая женщина прощается с нами на полотне Олега Колосова, это Галина Александровна, мама художника. Сценка эта из жизни семьи, а дом имеет реальный адрес: Свердловск, ул. Октябрьской революции, № 39. Олег Леонидович родился здесь.

Звезды над садом
"Дом, где мне предстояло прожить 35 лет, строил для себя и не достроил некий инженер, — пишет О. Л. Колосов в автобиографии "Осколки былого" (книга готовится к выпуску). — Строил со вкусом: парадный вход с крыльцом и палисадником, с высокой дверью и узким окном над ней... По обе стороны коридора располагались четыре попарно смежные большие и светлые комнаты с высокими "голландскими" печами (одна печь выходила сразу в две смежные комнаты). Топились печи из коридора. Двери, ведущие в комнаты, были высоки, снабжены замками с защелками и латунными ручками, украшены накладной резьбой в стиле "модерн". Красивые были двери. Комнаты высотою три метра с лишним и большими — по три в каждой — окнами были просто превосходны. Комнаты были не оштукатурены — не успел инженер...

 Далее следовали: большая кухня с подпольем и огромной русской печью, ватерклозет, ванная. ( Последние два помещения при отсутствии водопровода, который опять же не успели подвести, были совершенно бессмысленны и подверглись перестройке в жилые помещения, а ватерклозет заменили "удобства во дворе".) А где же инженер? Праздный вопрос — нас "заселили" в 1936-м... В этом доме мои родители надеялись построить наше общее счастье...

Я этот дом всегда очень любил. Любил весной, когда мы открывали окна и прямо в комнату рвались ветви цветущей сирени, мешая вечером окна закрыть. Любил летом, когда окна были постоянно открыты и заменяли мне дверь. Любил осенью, когда в саду, созданном мамиными руками, созревали чудесные яблоки бессчетного количества сортов, а наша необыкновенная сверхплакучая береза покрывала двор желтыми листьями... Любил даже зимой, когда стены в углах покрывались инеем, на полу намерзал лед, окна "плакали" (воду с помощью марлевых фитилей собирали в бутылки, висевшие на гвоздях по концам подоконника), а изо рта шел пар. Зимой окна были совсем непрозрачными из-за толстого слоя льда, покрытого необыкновенно красивыми таинственными узорами. Если сильно замерзнешь, можно было посидеть перед открытой печной дверцей и посмотреть на огонь...

Большая семья.

 И никогда больше я не видел таких больших и ярких звезд, как те, которые светили над нашим занесенным снегом садом...
Сейчас этого дома уже нет. На его месте красуется огромное стеклянно-металлическое чудище, торгующее иномарками. Я видел его издалека, подходить к нему мне не захотелось".

Страницы истории на страницах журнала
Действительно, на ул. Октябрьской революции на момент подготовки статьи осталось всего 4 здания (на 2008 г. на улице находилось 10 домов в различном состоянии. Прим. ArtOleg), так что одна из первых улиц Екатеринбурга, Коробковская до революции, сформировавшаяся в середине 19 века, может просто исчезнуть с карты города, унеся в Лету страницу истории города. До наших дней сохранился сад Ястребовых, где растет самый старый в Екатеринбурге дуб (ему более 100 лет); и сад Д. И. Казанцева, ставший основой музея плодового садоводства Среднего Урала.
Впрочем, вся улица, по существу, является памятником истории и культуры Екатеринбурга. Издавна Коробковская — Октябрьской революции была известна как улица умельцев-ремесленников и прекрасных садов. С подачи Казанцевых и Ястребовых все соседи увлеклись выращиванием яблонь, вишен, сливы, благо географическое расположение территории создавало естественную защиту от вымораживающих северо-западных ветров. Так что улица Октябрьской революции утопала в зелени, отсутствие благоустройства скрашивалось роскошью цветущих садов.

Проект создания зоны экологии и культуры на улице Октябрьской революции активно обсуждался в Екатеринбурге в середине 1990-х годов и получил поддержку на уровне правительства области, но по сию пору не реализован. Между тем время и люди не щадят заповедный уголок, удивительным образом сохраняющий обаяние даже за строительными заборами.
Поэтому мы решили по мере сил осуществить проект в печатном варианте. Первые публикации (журнал "ДОМ.СОМ", сентябрь, 2007; газета "Уральский садовод", №2,2008) посвящались Д. И. Казанцеву, создавшему знаменитый сад на приусадебном участке дома № 40. Попробуем воссоздать колорит ул. Коробковской — Октябрьской революции.

А.Ф. Прасолова и А.И.Прасолов,
бабушка и дед.

Сегодня мы знакомимся с семьей Колосовых, соседями Казанцевых, проживавших в доме напротив. Олег Леонидович помнит, как мальчишки бегали к Казанцевым за яблоками. И, хотя у селекционера каждый плод был на учете, кое-что перепадало пацанам, у которых сводило желудки от голода, потому что детство их пришлось на военное лихолетье.

"Есть хотелось все время..."
Семейный архив Колосовых в идеальном порядке: история семьи от прадедов в фотографиях и документах. Воспоминания Галины Александровны Колосовой составляют несколько общих тетрадей, заполненных четким почерком копировщицы. Одна из тетрадей повествует о том, как обитатели ул. Октябрьской революции переносили тяготы Великой Отечественной войны.
"22.06.41. Воскресенье. Война! В этот день, кажется, по всей стране была хорошая погода... — пишет Галина Александровна. — Мы всей семьей пошли в сад Дворца пионеров... пили там кефир с булочками. (Почему-то запомнился кефир, хотя тогда он не был дефицитом и продавался везде.) Пришли домой, на стене тарелка репродуктора, из нее — речь Молотова".
"ДОК, где работал Леонид Иванович, получил приказ вместо мебели делать лыжи для армии. У них не получалось, их торопили, таскали в обком. Обещали, если быстро не освоят, "поставить к стенке". Леонид Иванович очень расстраивался и, когда под новый год получил повестку в армию, сказал: "Слава Богу!".
В городе ввели затемнение (не верьте тому, кто говорит, что его не было) и соблюдали его строго. С наступлением осени все крались по улицам в чернильной темноте. Велели рыть щели и наклеивать на стекла полоски бумаги. Щели мы не вырыли — немцы были далеко. Дрова еще были, но нужно было экономить. Обычную печь топить перестали. Сложили плитки. Электричество исчезло. Появились "коптилки" или "мигалки" — маленькие бутылочки с керосином и фитильком из тряпочки, нашему поколению знакомые еще по 1918 году.

Г.А. Колосова и Л.И. Колосов.

 Рабочий день был 11 часов. Мой "Транспроект" из управления дороги перевели в ДКЖ им. Андреева. Проектанты сидели в буфете и фойе, а наша группа (чертежники) — в коридорчиках позади лож. Зал и сцена функционировали по прямому назначению. Много было эвакуированных артистов. Пробираясь как-то через зал на другую сторону клуба к проектантам, я нос к носу столкнулась с молодым Райкиным".

Чем прокормиться? — вот главная тема военной тетради.
"Есть хотелось все время, но мы от голода не зверели, не ссорились и не делили хлеб на пайки". Продуктовый запас пополнялся за счет карточек: 2 карточки служащих (по 400 г), 3 карточки иждивенцев (по 200 г), детская и маленького Лешика (домашнее имя Олега — Ред.) (300 г).
"1 января 1942 года уехал в армию Леонид Иванович... Нас, как семью офицера, прикрепили к распределителю для среднего комсостава на ул. Малышева. Отоваривали плохо: на мясной талон для ребенка редко давали яичный порошок, а чаще — сушеные карасики длиной в палец, по 300 г на месяц, плюс по 300 г хлопкового масла и карамели на месяц. Не знаю, за счет чего у Лешика выросли зубы..."

Оладьи из тертой сырой картошки, изжаренные на хлопковом масле, вызывали тошноту, за что и были прозваны "тошнотиками".
А в следующем году об этих оладушках приходилось лишь мечтать, потому что питались в основном картофельной кожурой, которую давали знакомые (глава семьи служил в НКВД).
"Оказывается, из картофельной кожуры можно приготовить несколько "блюд", — сделала открытие Галина Александровна. — Кожуру я молола на мясорубке, заливала водой, помешивала, отжимала. Из выжимков пекла лепешки, добавив в них овсяные отруби, в основном колючки, которые продавались на рынке стаканами по дорогой цене. Отстоявшуюся после выжимков воду сливала, на дне оставалась гуща темного цвета, содержащая крахмал. Вскипятишь — готов кисель".
За кожурой нужно было ходить по вечерам. Ценный продукт Галина Александровна старалась как можно быстрее доставить домой, пока не отняли лихие люди. Ее не раз останавливали патрули: "Что в сумке у этой стремительной особы?" И какую отчаянную тревогу вызвал один такой досмотр! В тот вечер в придачу к кожуре друзья дали куриную ногу, ее Галина Александровна спрятала на дно сумочки. Если при обыске деликатес обнаружился бы, то пришлось бы объяснять, откуда куриная нога взялась....
Поистине царский подарок сделал брат — несколько килограммов пшена в импровизированном мешочке из рукава рубашки: "Какая это была радость! Сваришь кастрюльку пшенной каши, утром просыпаешься с ощущением счастья.
— Что такое?
— Ах да, целая кастрюлька пшенной каши!
...Летом перешли на лебеду. Сначала съели всю лебеду во дворе. Потом мальчишки ходили за лебедой во двор Тубдиспансера, на ул. Московскую. Двор был огромный, и лебеды хватило до молодой картошки. В эти злосчастные зиму и лето я продала все, вплоть до одеял. Шуба Леонида Ивановича ушла за кусочек мяса с мозговой косточкой для заболевшего корью Лешика". А у самой Галины Александровны признали дистрофию...

 В 1944 году началось победоносное наступление по всему фронту, а весной посадили картошку. "И картошка выросла чудная. Все! Кожуру мы больше не едим!" Тема еды заканчивается оптимистично, жизнь идет своим чередом.
Галина Александровна устроилась работать в библиотеку. Оклад маленький, карточка 400 г, но есть и свои плюсы: короткий рабочий день и возможность брать любые книжки. Заведующая была смелым человеком: задняя комната библиотеки забита запрещенной литературой, которую полагалось уничтожить (а сын заведующей был осужден на 15 лет по 58-й статье за то, что слушал с другом не сданный кем-то приемник). Заведующая давала книги Галине Александровне, та носила их Элиньке.
1945 год. Победа! "Я чувствую себя одиноким без войны", — сказал Черчилль.
Это кощунственное признание так поразило Галину Александровну, что она внесла цитату в свои записи. Жизнь без войны открывала новые перспективы, хотя Леонид Иванович вернулся с фронта тяжелобольным. Его болезнь делала жизнь семьи подчас невыносимой. Для релаксации Галина Александровна решила завести сад. "С горя. Для души, — поясняет она — Люди с горя пьют, а я, следуя примеру соседей, посадила сад: 8 яблонь, 15 вишен, 2 сливы, малину, смородину, крыжовник, цветы. Воду носили с колонки по 20-30 ведер за вечер.

Некоторые саженцы дали соседи, в том числе Ястребовы — вишни, Казанцевы — сливы. И хотя земля была неплодородная, цветом и структурой напоминала асфальт, волшебные руки Галины Александровны творили чудеса. Через несколько лет сад начал одарять хозяев превосходной вишней, смородиной и крыжовником.
Роскошь природы контрастировала с интерьером дома, напоминавшего, по самокритичному признанию Галины Александровны, "На дне" М. Горького: стены грязноватые, пол облезлый, во всем — вопиющая бедность. "Но бедность была в то время всеобщим состоянием и совершенно не пугала молодежь: к Элиньке и Лешику приходили друзья. Дружелюбие детей смягчало горечь печальных лет".
Дети, активно участвуя в хозяйственных делах, тем не менее, жили в собственном все-таки радостном мире. Этот мир на картинах Олега Колосова, в книге Олега Леонидовича "Осколки былого".

 Змей в поднебесье
"По мощеной полосе улицы в обоих направлениях двигался транспорт. Количество экипажей, запряженных лошадьми, безусловно, превосходило количество автомобилей, многие из которых были газогенераторными. У них справа, за кабиной шофера, от подножки и до крыши торчала круглая чугунная колонка, в которую периодически набрасывались березовые чурки из стоящего в кузове вплотную к кабине ящика. В колонке шла непрерывная сухая перегонка этих чурок, газ использовался двигателем в качестве горючего вместо бензина. Куда шли отходы в виде дегтя и угля, я не знаю, но, судя по кочегарскому виду шоферов, процесс их утилизации был не для чистюль".
Делом чести пацанов было зацепиться 3-4-метровым проволочным крюком к деревянному борту кузова и катиться на коньках вслед за машиной... Если везло, проехав сотню метров, пацан успешно отцеплялся, либо падал из-за врезавшегося в снег конька, либо шофер, внезапно затормозив, выскакивал из кабины, ловил замешкавшегося пацана и ножом срезал коньки. Это была чувствительная потеря — новые коньки, когда еще раздобудешь...
Летом на смену конькам приходили самокаты, собственноручно изготовленные из двух досок, чурбачка, двух или трех шарикоподшипников и десятка гвоздей. Катились они со страшным шумом.
Еще одна забава — запуск бумажного змея, также собственного изготовления. Сложнее всего было раздобыть бумагу, пригодную по своим свойствам для змеестроения, и суровые нитки. Дранки и мочало для хвоста проблемы не составляли.

 Склеивание змея, регулирование "путанки" из ниток, чтобы змей не кувыркался, уравновешивание хвоста дополнительным грузилом — это целая наука. Начинали с небольших змеев, поднимаемых "с хода" — бегом вдоль улицы. Набравшись опыта, забирались на крыши и пускали змеев "с места по ветру". Это совсем несложно: нужно "поискать ветер", потихоньку поднять змея, не дать ему кувыркнуться или порвать нитку, держать его в высоте, потихоньку травя нитку, улавливая порывы. Чем дольше продержишь змея, чем дальше его отпустишь, чем длиннее будет нитка — тем выше твое мастерство. Змей оборвется, в конце концов, или ветер ослабнет и змей спикирует, или сильный порыв закрутит змея и перепутает нитки... Тогда мчится целая ватага на поиски, лезут пацаны через заборы, рискуя быть искусанными свирепыми псами или изжаленными крапивой хозяевами этих псов; карабкаются на чужие крыши под вопли всевидящих бабок. На всю жизнь осталось ощущение натянутой трепещущей нити в руке, этот кажущийся крохотным мечущийся из стороны в сторону мой змей в поднебесье. Это был момент подлинного счастья, и, кажется мне, никакими сверхрадиоуправляемыми, но покупными, лишенными рукотворности дорогущими игрушками его не обрести".

 А еще пацаны с подведенными от голода животами играли с юношеским азартом в прятки, ляпки, "сыщиков-разбойников", футбол, резались в "чику".






На весь квартал,
На пустошь всю,
Один был мячик "кожаный",
Такой казался роскошью,
Как что-то невозможное...
Как мы рубились в "ножички",
И в "чику", и в "пристеночек",
И матюгались мужички,
(Стесняясь, правда, девочек).
И жмых сосали каменный,
Как унимали голод мы,
И на воров "экзамены"
Сдавали, кто нестоек был...

Война кончилась
"Хорошо помню День Победы, — вспоминает Олег Леонидович. — Все как пьяные, и те, кто выпил, и те, у кого маковой росинки во рту не было. Пьяные, опустошенные, измотанные войной, разучившиеся беззаботно радоваться.

 Многие плачут. По стране прокатилась волна самоубийств людей, тяжело искалеченных. И на наших улицах в последние годы войны было множество калек, особенно на базарах и в пивнушках. Иногда, подвыпив, они затевали драки.
В ход шли костыли, упавшие не могли подняться, стоял жуткий мат — кошмарное зрелище. А потом калеки стали быстро-быстро куда-то исчезать. Позднее узнали, что инвалидов отправляли с глаз долой на Валаам.
А в День Победы сердечко мое пело от счастья, и казалось, что пройдет немного времени и жизнь станет безоблачной, будет сколько угодно еды, и мне дадут целую сковороду жареного лука и яиц и еще сгущенки с хлебом. Но радость улеглась, а жизнь не стала лучше, и еще долго мы по привычке говорили: "Когда закончится война...".
С того дня прошло шесть десятилетий с гаком. В марте Олегу Леонидовичу Колосову, инженеру, художнику, поэту, исполняется 70 лет. Родом из военного детства, он пронес эти впечатления через жизнь, наполненную самыми разнообразными занятиями, встречами с интересными людьми.
Судьбоносным оказалось соседство с Гарькой (Гарибальди Урвановым), его семья жила в этом же доме. Гарька совершил акт доброй воли, взяв под покровительство отпетого сорванца, приблатненного пацана, известного своими проделками, исключенного из школы. Это занятие уберегло мальчишек от многих бед. Появился новый друг — Юра Эйсмондт. Ребята дополняли друг друга: Юра приобщал Лешу к школьным занятиям, а вот Леша, как предполагала мама, помогал Юре отбиваться в уличных схватках.
Радиолюбительство вскоре распространилось на всю улицу и совершенно изменило Олега. Это увлечение обеспечило пятерку по физике, пригодилось будущему бортрадисту и косвенным образом способствовало поступлению в УПИ. А после окончания УПИ Олег Леонидович более 30 лет проработал инженером-конструктором на закрытом оборонном предприятии, ныне известном как АООТ НПП "Старт". От тех времен осталась пачка свидетельств о рацизобретениях и медаль "За трудовое отличие".

А потом Олег Леонидович резко изменил свою жизнь и стал преподавать в детской художественной школе, активно занялся живописью. Так проявилось еще одно детское увлечение: в "художку" озорник Олежка ходил с удовольствием и впоследствии не расставался с карандашом и кистью. Родная улица Октябрьской революции по сей день остается лейтмотивом его живописи как осколки прошлого.
 

Светлана Серова
Фото Ирины Андреевой
Иллюстрации Олега Колосова
Использованы семейные
архивы О. Л. Колосова