Учеба в Горном. Мемуары В.В. Марченко

Марченко Вячеслав Васильевич
Доктор геолого-минералогич. наук, академик РАЕН

 1.5. ИНСТИТУТ                                                 
СТУДЕНТ (начальные курсы 1948-1950 гг.)

Весной 1948 года я сдал в школе экзамены за 10-й класс и получил Аттестат зрелости. Все оценки в нем были «5″, кроме русского языка, по которому стояло «4″. Серебряную медаль мне не дали, т.к. по русскому обязательно нужна была только «5″. Такая требовательность обосновывалась, видимо, тем, что государство наше недавно победило в Великой Отечественной войне практически всю Европу; язык наш «великий и могучий» и знать его нужно очень хорошо. Помню, что еще в 9-м классе зачитали нам приказ по Министерству народного образования, в котором критиковалась практика изучения русского языка, особенно при написании сочинений. В приказе приводились примеры из сочинений школьников, которые запомнились до сих пор: «Онегин был светский человек и мочился духами», «Дубровский и Маша Троекурова имели сношения через дупло старого дуба», «Чичиков уехал в карете с поднятым задом» и др. После этого приказа мы даже в 10-м классе повторяли русский и литературу. Кстати, в это время вышла работа И.В.Сталина «Марксизм и вопросы языкознания».

Между прочим, мне кажется, что такое отношение к своему родному языку заслуживает всяческой поддержки и является правильным. Вот сейчас слушаешь, как депутаты речи произносят, и удивляешься их безграмотности. Да что депутаты, сами дикторы и корреспонденты иногда такое загнут — страшно за наш язык становится. Ведь ввели вот французы закон о том, что нужно правильно говорить по-французски, вывески на иностранных языках отовсюду сняли и все довольны. Французский язык такой изящный и звучный, что невестка Лена взялась его изучать.

Таким образом, мне пришлось при поступлении в институт сдавать все приемные экзамены, в том числе и писать сочинение. Однажды я уже имел печальный случай сдачи вступительных экзаменов в Нижне-Тагильский строительный техникум за моего друга Бориса Артемёнка. Последствия этого события моей жизни описаны в рассказе «Дамский револьвер».

По настойчивому совету моего деда, потомственного уральского старателя Федора Евгеньевича Козина, я решил поступать в Свердловский горный институт. Первые основы горного дела и полевой минералогии я, в свое время, осваивал как раз с его помощью. Во время войны каждое лето мы промывали с ним старые старательские отвалы в тайге и за день очень тяжелого труда намывали по полграмма и даже иногда по грамму золота. Его тогда принимали от всех и давали за него специальные талоны: «боны», на которые в особых магазинах «Торгсинах» можно было купить муку, сахар, крупу и др. Вот так и продержалась наша семья в войну, когда папа был на фронте и пришел в 1942 году раненым инвалидом.

Поступление в Горный институт было обусловлено еще и тем, что там была самая высокая стипендия, на 1-м курсе 395 рублей с прибавкой за каждый курс по 100 рублей. Кроме того, студентам полагалась форма: черная куртка с позолоченными контрпогонами, брюки с синим кантом, шинель и фуражка (один котрпогон сохранился у меня до сих пор). Для молодого человека это много значило.

Я посоветовался с родителями, и они поддержали моё желание в выборе специальности. Ведь для них высшее образование у человека тоже значило очень многое. В то время людей с высшим образованием понимали так же, как, наверное, теперь ценят диплом доктора наук. И вообще человека с высшим образованием можно было встретить редко, а среди наших родственников и знакомых был только один инженер В.И.Стось. Так что все приветствовали моё поступление в институт, даже если бы я и выбрал другую специальность.

Правда, было ещё у меня желание поступить в Высшее военно-морское училище в Одессе, но как-то эта мечта отошла на второй план, а потом и вовсе исчезла. Теперь, по прошествии более 60-лет, я считаю, что сделал в то время правильный выбор на всю свою жизнь.

Итак, я в Свердловске. С волнением захожу в главный корпус института, узнаю, где находится приемная комиссия, и пишу заявление. Меня допустили к приемным экзаменам, дали направление в общежитие, ознакомили с расписанием консультаций и экзаменов. Конкурс был что-то человека 2 на одно место, т.к. поступало много демобилизованных фронтовиков, которые шли вне конкурса.

Идем вместе с Женей Комаровым (мы вместе заявления подали) в общежитие. Оно оказалось совсем недалеко — во 2-м учебном корпусе института. Комендант поселил нас в спортзале. Заходим туда: стоят 4 ряда кроватей, по 10 в ряду, многие места уже заняты ранее приехавшими абитуриентами. Мы выбрали себе места рядом и стали знакомиться с коллегами: Славой Голиковым, Володей Ивлиевым, Геной Возжениковым, Андреем Овчинниковым, Василием Овчинниковым, Колей Кабиным, Федей Боровковым, Виктором Бутовым,  Антоном Степановым, Валей Осколковым, Сашей Лудининым, Володей Кондратьевым, Гришей Филипповым,  Володей Прозиным, Толей Киреевым, Аликом Рубцовым, Колей Скутиным и многими другими.

Среди поступавших в институт девчат было немного. Особенно запомнились нам тогда две сестры-близнецы: Вера и Надя Калеговы из Сосьвы, что на Северном Урале. Одеты они были очень скромно и аккуратно. Я как-то сразу обратил внимание на Веру: красивое лицо с большими голубыми глазами, русая коса, уложенная на голове подобно короне, спокойное достоинство, выделяли ее среди всех. Позже мы узнали, что обе сестры были сиротами: отец погиб в войну, а мама умерла еще до войны.

После окончания института мы с Верой поженились и поехали вместе на работу в Казахстан.

Итак, все мы готовились сдавать экзамены: посещаем консультации, занимаемся в библиотеке, советуемся друг с другом. Вопросы в экзаменационных билетах тогда не печатались, и мы  усиленно готовились.

И вот — первый экзамен: сочинение по литературе с оценкой и русского языка. Не помню уж, какая была тема, но я довольно волновался и переживал, однако уложился в срок и даже проверил несколько раз свое творение. Через день с замиранием сердца идем смотреть свои оценки. Гора каменная с плеч свалилась: «Марченко В.В. «4″. Как-то сразу уверенней себя чувствовать стал. Некоторые абитуриенты «срезались» уже на первом экзамене, но среди моих знакомых таких не было.

Все последующие экзамены я сдал на «пятерки». Наконец, приглашают в приемную комиссию геофака. Председателем комиссии был профессор Дмитрий Сергеевич Штейнберг. На факультете в то время было три специальности: «РМ» геология, поискам и разведка месторождений (мы называли это «разведка молотком»), «РФ» — геофизические методы разведки («разведка физикой») и «ТР» — техника разведки («разведка техникой», те, бурением).

Дмитрий Сергеевич запомнился мне  как очень душевный и интеллигентный человек. Потом я с интересом слушал его лекции по петрографии; крупнейший специалист по магматическим горным породам.

Я подавал заявление на первую специальность. Дмитрий Сергеевич сказал мне, что я успешно выдержал все экзамены и зачислен в институт. Но дело в том, что для студентов «РМ» в общежитии мест нет и, предложил мне перейти в группу «ТР». Я был весьма рад, что поступил, да еще со стипендией и быстро согласился. Через некоторое время всех вновь зачисленных студентов распределили в учебные группы. Я попал в группу ТР-48-1, а сестры Калеговы — в группу РМ-48-2. Нас ознакомили с расписанием занятий, выдали студенческие билеты и зачетные книжки. Меня выбрали старостой группы. Не знаю уж почему, но я и в школе всегда был старостой класса и в институте 5 лет тоже.

Так началась новая, студенческая жизнь. Вначале все было непривычно: лекции по 2 часа, занятия в 3-х различных зданиях, семинарские занятия, самостоятельная работа в библиотеке и др. Хотелось поближе познакомиться с городом, побывать в театрах, музеях. Но все понимали: » 1-й семестр продержишься — будешь студентом!» И мы старались изо всех сил. Занимались часто и по ночам. Помню такой случай: сидит группа студентов в нашем общежитии — спортзале часа в 2 ночи и никак не может решить какую-то задачу по высшей математике. В зале — свет и шум, кое -кто заснуть не может. Вот с койки поднялся Володя Козырин: «Ну, что вы тут шумите? Чего там у вас?»

Подошел к столу, посмотрел и решил задачу за 3-4 минуты и снова лег спать. Мы были поражены его способностями. Ему бы не геологом надо быть, а математиком. Мы не знали в то время, что его брат, фронтовик, инвалид, преподавал в нашем институте электроразведку.

Впрочем, были и другие примеры. Вспоминаю, как на одном из семинаров по математике, который вел П.П.Макаров, мы изучали интегрирование. Петр Петрович спрашивает: «Ну, вот, например, как можно быстро подсчитать, сколько семечек поместится в мою шапку?» Все задумались, а Борис Григоркин подумав, ответил: «Да, пожалуй, стаканов пять войдет». Громкий хохот в аудитории, и Борис сам смеялся тоже.

Геодезию преподавал нам И.А. Блашкевич. Геодезия наука точная, требует аккуратности и тщательного отношения. Иван Андреевич и старался привить нам эти качества, учил, как нужно писать конспект лекций, отмечать важные особенности и детали. Эта аккуратность во многом помогла мне на практиках, да и на производстве — тоже. Лекции Иван Андреевич читал просто, доступно и понятно.

С большим интересом слушали мы лекции по физике Ивана Кирилловича Овчинникова. Он так умело сочетал теорию с точными и интересными опытами, что все становилось понятным. Однажды он продемонстрировал нам действие фотоэлемента; мы поразились, что стрелка гальванометра отреагировала на тепло руки метров за 20. В то время такая чувствительность датчика казалась нам очень высокой. В другой раз он предложил нам рассчитать количество электронов от лампочки карманного фонарика, которое поступит на фотоэлемент, расположенный на расстоянии в 10 километров от источника света.

Внешне Иван Кириллович выглядел строго, но к студентам относился всегда терпеливо и ровно.

Довольно много времени в учебном процессе уделялось общественным дисциплинам и политическим курсам: «Истории КПСС», «Основам марксизма-ленинизма», «Политической экономии». Нам казалось, что на эти предметы дается довольно много часов, но что-либо возразить против этого нам и в голову не приходило. И не потому, что боялись, мы как-то принимали все это как нечто обычное. Да и комсомольская работа была основательной. Веру Калегову студенты выбрали в бюро ВЛКСМ геофака, а на втором курсе — она была уже членом бюро комсомола института. Комсомольцы частенько ходили на воскресники, прогульщиков, выпускали очень интересные стенгазеты.

Следует сказать, что чувство коллективизма всячески поощрялось и поддерживалось. Ведь в геологии, как и в разведке, без взаимовыручки просто не выжить. Вот это чувство «локтя товарища» сохраняется у многих из нас до сих пор.

Иностранный язык (английский) преподавала Н.А.Козлова. Стройная, даже хрупкая, красивая женщина с такой любовью относилась к своему предмету, что даже переживала, когда какой нибудь студент не мог правильно произвести звук «th». До сих пор помню, как она учила четко произносить звуки «t» и «d» особенно в конце слова. Мы запоминали слова, учили грамматику, а также сдавали с переводом «тысячи» слов текста из журналов «The world petroleum» и «The oil weekly». Мне как-то легко давался английский язык, хотя в школе я изучал немецкий. Когда по прошествии трех лет после окончания института я поступал в заочную аспирантуру, экзамен по английскому я сдал на «5″.

Лекции по минералогии читал Г.Н.Вертушков. Всегда улыбающийся, доброжелательный и вежливый со всеми. Не помнится ни одного случая неуважительного или, тем более, грубого отношения к студентам со стороны преподавателей или вообще сотрудников института.

Г.Н.Вертушков так увлеченно знакомил нас с предметом, восхищался красотой минералов, строгой формой кристаллов.

Он самым достойным образом продолжил курс минералогии, который читал здесь его великий предшественник профессор К.К.Матвеев. Мы еще застали Константина Константиновича в его бытность на этой кафедре. Это был довольно пожилой человек, высокий, с умным взглядом, седой шевелюрой и красивым лицом, обрамленным усами и небольшой бородой как у А.П.Карпинского и В.И.Вернадского. Мы в то время даже и не знали, что он был первым ректором; каких трудов стоило ему сохранить наш институт в тяжелые годы гражданской войны. Благодаря его энергии был налажен учебный процесс, организовано исследование минералогии Урала, создано камнерезное дело, пополнены коллекции нашего музея. Все мы с большим энтузиазмом изучали минералогию. Я уже тогда начал собирать различные минералы. До сих пор я увлечен этим делом, собрал неплохую коллекцию. Когда смотришь на эти образцы, вспоминаешь геологические экспедиции, места, где бывал, своих товарищей и коллег.

Таким же интеллигентным профессором, как К.К.Матвеев, был незабвеннейший Модест Онисимович Клер. Счастье даже краткого общения с ним навсегда осталась в моей памяти. Тогда он выглядел пожилым жизнерадостным человеком с густой шевелюрой седых волос, глаза его всегда излучали какое-то тепло и участие. Он занимался в то время исследованием

карстовых явлений на Урале и составил такую карту. Вел он кружок любителей геологии, давал нам иногда пояснения в геологическом музее нашего института.

Позднее, когда я собирал материалы к монографии «Геологическая служба России. К 300-летию основания», мне повстречалась книга об отце Модеста Онисимовича — Онисиме Егоровиче Клере. В ней было приведено письмо отца к своим сыновьям: Модесту и Владимиру. Вот что он писал: «Будете-ли вы профессорами, врачами, учителями или поступите на промышленную или коммерческую службу для зарабатывания средств к жизни, это довольно безразлично, лишь бы в вас проявилась та умственная и нравственная сила, благодаря которой человек бывает, полезен себе и другим, но без которой самое лучшее образование ничего не дает». Какие слова! Какое напутствие! Неплохо бы их помнить и знать всем и в наше время. Модест Онисимович многое перенес в своей жизни: и революцию и незаслуженную репрессию; он был одним из первых профессоров нашего института в самые тяжелые его времена, но он всегда следовал завету своего родителя и его светлый образ навсегда запечатлен в истории Горного института. Какой пример преданности своему делу, доброжелательности и порядочности подавали они своим личным примером всем студентам.

Продолжим повествование о наших преподавателях по другим предметам. Вообще нужно отметить, что нам давали довольно разностороннюю подготовку. Когда позднее я работал в Германии, коллеги-немцы спрашивали: «Где Вы получили такое энциклопедическое образование?» «В горном институте на Урале», с гордостью отвечал я. Например, курс по технологии металлов был весьма содержательным. Мы изучали свойства металлов, структуры сплавов, методы их обработки. Нас научили работать на токарном, фрезерном, сверлильном станках, выполнять слесарные работы.

Курс деталей машин и механизмов читал Александр Петрович Зимин, замечательный и оригинальный педагог. Он лишь недавно демобилизовался из Советской армии. Его лекции захватывали нас, а когда он чувствовал нашу усталость, то делал реплики, которые вначале расслабляли, а затем, напротив, приводили к еще большей внимательности. Поясняя нам принцип «степеней свободы» механизмов, он говорил, что наша рука образец совершенного природного механизма, имеющего 27 степеней свободы, что пока недоступно

техническим устройствам. Более подробно один из эпизодов на его лекциях описан далее в рассказе «Борис Гордиенко».

И еще об одном предмете: начертательной геометрии. Читал этот курс пожилой профессор А.Н.Турчинский. Как он читал! Заслушаешься и заглядишься. Даже кого из бывших студентов, своих коллег сейчас спросишь, все его хорошо помнят. Читая курс, он даже как-бы и не глядел в сторону аудитории. Совсем глаз не поднимал, как будто в пустом зале читал. Естественно никаких бумаг перед ним никогда не было. Но как оживали под его рукой нарисованные на доске цветными мелками объемные пересечения самых сложных геометрических фигур: параллелепипеда и конуса, пирамиды и тора, цилиндра и шара. При этом, давая пояснения, он часто произносил: «А это, что такое? Да это та-же Матрена, только в другом сарафане». Жаль, что не сохранились конспекты его лекций. Но вот ни в одной книге, посвященной юбилеям нашего института (50 и 75 лет) я, к сожалению, нигде не встретил даже его фамилии.

Ну, и, наконец, о физкультуре. Кафедра эта была весьма достойной. Мы регулярно занимались спортом: бегали, ходили на лыжах, занимались гимнастикой, принимали участие во многих соревнованиях, сдавали нормы «Готов к труду и обороне». Особенно упорными были наши состязания с студентами Политехнического института — главными нашими соперниками, особенно по футболу и хоккею. Я занимался в мотокружке и входил в команду гонщиков-мотоциклистов. В летнюю пору мы проводили гонки в окрестностях города, а зимой — приделывали к покрышкам колес стальные шипы и устраивали скоростные гонки на льду большого городского пруда.

Теперь немного о нашем тогдашнем быте. Студенты старшекурсники жили в общежитии по ул. Ленина, студентки по ул. Малышева, а студенты 1-го и 2-го курсов в здании 2-го учебного корпуса. Да еще некоторые, не особенно успевающие, снимали комнаты на несколько человек в частных домах. Помню, когда мы получали военные билеты в военкомате на вопрос «Где проживаете?» отвечали: «Университетская, 9″, «A квартира?» — отвечали: «Спортзал», чем нимало удивляли военкома: «Что это у вас так много людей не может жить без спорта?»

Студенческая столовая находилась в этом же 2-м учебном здании. Обед обходился в 2,5 максимум в 3 рубля. За общежитие платили по 25 рублей в месяц. Так, что при стипендии на 1-м курсе 395 рублей можно было жить довольно сносно. Но вот кто любил покутить (а такие были), те к стипендии частенько залезали в долги. Одно время для упрощения оплаты за обед были введены талоны. Заплатишь со стипендии рублей 200 или 250 и завтракай и обедай себе весь месяц. Это мероприятие было оценено студентом Борисом

Прокопенко как: «Самое лучшее изобретение человечества за последний век». Утром, обычно, пили чай с булкой или бутербродами, кто что имел. Вечером — иногда колбаску (колбасный батон тогда стоил 10 рублей килограмм, естественно все продукты тогда были натуральные, без всяких добавок и наполнителей), варили из концентратов каши, кисели, благо всего этого было много, и стоили они недорого. Некоторые (и я в том числе) привозили  из дома картошку, овощи, т.к. до Нижнего Тагила было недалеко: всего 5 часов езды на поезде.

Один оригинальный студент Олег Беневоленский к занятиям относился спустя рукава, частенько был «под шафе», много спал, считая, что: «От сна еще никто не умирал» и «Ученье не уйдет, а здоровье не купишь». Любил он и «гульнуть». Всегда у него был «финансовый дефицит». Однажды он поспорил, что за один раз сможет съесть буханку хлеба и полкило сливочного масла. Мы быстро собрали деньги, купили и хлеб и масло. Олег с аппетитом принялся за обед, но постепенно «снижал темп» и смог осилить лишь половину заявленного. После первой экзаменационной сессии он был отчислен за неуспеваемость.

Часто студенты занимали в долг у своих более экономных или обеспеченных коллег. Так наш сокурсник Альберт Пьянков, красавец,

поэт  с  псевдонимом  «Аркашка  Несчастливцев»,  занял   однажды,

кажется, у Бориса Григоркина, рублей 200, а отдать  все  не  мог.

Когда кредитор буквально «прижал» его, он на наших глазах, не отрывая карандаша от листа бумаги, за 3-4 минуты написал:

«Я счастлив, что на этом свете,          Ты, в жизни  юного поэта,
Неодинок я был, с тобой                        Как освежающий родник.
Готов делить горбушку хлеба               Предмет любви, сиянье света!
И муть лазури голубой.                          А я — навеки твой должник.
Я без тебя страдал и плакал,               Как много счастья и отрады
Роняя грозди горьких слез,                    Принёс ты мне, моим годам.
Не наслаждаясь блеском лака              Я жизнь тебе отдам, коль надо,
Сверхпоэтических берез.                       Но только долга не отдам!
Но все прошло: теперь с тобою
Мне не страшны тоска и холод,
Оберегаемый судьбою
Я снова стал, как прежде, молод.

После окончания института он уехал работать на Колыму, и след его там  затерялся. Писал-ли он еще? Не знаю. Но, очевидно, что талант у него был большой.

В нашей студенческой жизни в то время много значил профсоюзный комитет. Наиболее нуждающимся выделяли помощь на лечение, путевки в дома отдыха, санатории. Оплачивали коллективные посещения филармонии, театров. Продовольственные карточки были отменены с 1-го января 1948 года, и каждый год в марте происходило снижение цен на продовольственные и промышленные товары; такое снижение продолжалось вплоть до смерти И.В.Сталина в 1953 году. Что такое «инфляция» мы и не знали. Так что не все было плохо в наше студенческое время по сравнению с теперешним.

Нередко посещали мы театры. В оперном театре тогда уже пел студент консерватории Борис Штокалов; поступить в консерваторию ему, тогда еще курсанту военного училища, посодействовал маршал Жуков, услыхавший однажды его пение. Драматический театр мы тоже нечасто посещали. Помню, как-то была встреча студентов консерватории и нашего института в этом театре. Присутствовал тут и Борис Штокалов. Хорошо «поддав» он спел романс «Гори, гори, моя звезда». То-ли молодость его, то-ли настроение было приподнятое, но он спел с такой силой, вдохновением и чувством, что такого исполнения я больше так и не слышал больше никогда, даже позже слушая его выступление по телевидению, когда он уже был народным артистом СССР.

Особенно нам тогда нравилось посещать театр музыкальной комедии. Свердловская музкомедия тогда была одна из лучших в стране. А какие великие артисты там играли: Викс, Маренич, Дыбчо, Матковский, Емельянова. Помню, как мы присутствовали на спектакле «Дочь фельдмаршала» (о Суворове), в котором Емельянова играла главную роль, за что ей была присуждена Сталинская премия. Артисты эти пользовались громадной популярностью. Когда скончался Дыбчо, траурная процессия заняла всю центральную улицу города.

Часто в институте устраивали музыкальные вечера классической музыки в исполнении оркестра филармонии. Концерты сопровождались пояснениями музыковеда, так мы приобщались к шедеврам музыкального искусства.

Кажется в 1949 году в Свердловск приезжал с концертами Александр Вертинский. В то время его манера исполнения мне не особенно импонировала.  А вот наш студент Юра Пивенштейн говорил: Да это же гигант классики! Как вы этого не понимаете?» Прошло много лет и теперь, слушая записи песен этого великого исполнителя, я вспоминаю Юрину оценку. Как он был прав.

Меня всегда интересовали музеи, особенно краеведческие, ведь у нас в Нижнем Тагиле был (и сейчас он один из лучших) отличный музей.

В свердловской картинной галерее мне особенно понравилась картина «Прачка» кисти, кажется, Крамского. Молодая, красивая женщина в красной кофте, стирает белье. Вьющиеся темные волосы, правильные черты лица, в глазах затаенная грусть. Ее взгляд устремлен прямо на вас и, кажется, она хочет о чем-то поведать вам. Было в этой картине нечто магнетическое, притягивающее. Прошло столько лет, а картина эта не забывается. После окончания института, бывая в Свердловске, а затем и в Екатеринбурге, я несколько раз заходил в картинную галерею, но, к сожалению, картины этой более не встречал.

В институте был большой хор, в нем пели более 100 студентов и, в том числе, автор этих строк. Это была гордость не только нашего института, но и всего города. Мы часто выступали на различных торжественных и культурных мероприятиях. Одно из таких выступлений описано в рассказе «Встречи с маршалом Жуковым».

Мужской хор Горного института.
Вверху крайний слева В.Марченко. 1950 г.

Многие студенты учились танцевать бальные танцы. На студенческих вечерах отдыха танцевали вальс, падеграс, падеспань польку и др. Нам также нравились и танго и фокстрот.

В 1949 году были два памятных события: первые послевоенные выборы в Верховный Совет СССР и 70-тилетие со дня рождения И.В.Сталина.

На избирательном участке в здании Геофака.
А.Пьянков, С.Голиков, В.Овчинников. 1949 г.

В период избирательной компании, многие из нас были агитаторами, составляли и сверяли списки избирателей. У меня сохранилась фотография той поры: Агитпункт избирательного участка N 17 в здании геофака. Плакат: «Слава товарищу Сталину, творцу советской науки!». План работы агитпункта: кинофильмы: «Оборона Царицына», «Как закалялась сталь», «Константин Заслонов» и др., лекции, концерты для избирателей. В агитпункте стоят наши студенты: С.Голиков, В.Овчинников, А.Пьянков.

Во всех организациях проводились предвыборные собрания, выдвигали обычно двух кандидатов: Сталина и кого-либо из местных, или кого-либо из членов Политбюро КПСС: Молотова, Ворошилова, Хрущева, Маленкова и др. и еще кого-то местного. За несколько дней до выборов Сталин и другие высокие кандидаты благодарили за доверие и давали согласие на баллотирование в каком-либо одном избирательном округе. Таким образом, в

списке оставался один кандидат, который и набирал 99,9 % голосов избирателей. Другой избирательный участок был у нас во 2-м учебном корпусе, сюда приходил голосовать маршал Жуков со своей семьей.

Сталинский юбилей проводился с размахом. На собраниях во всех организациях и предприятиях принимались повышенные социалистические обязательства по выполнению планов и производственных заданий, принимались поздравления в адрес юбиляра, посылались подарки. Помню, были очень дорогие подарки от руководителей стран народной демократии (Восточной Европы). Так, Петру Гроза (руководитель Румынии) подарил какой-то особый паровоз. Все подарки Сталин передал либо в музеи, либо непосредственно на производство. Помню еще, что в газетах и по радио в 1949 году передавались тревожные сведения о создании агрессивного блока НАТО. Наше правительство и лично Молотов (Министр иностранных дел) несколько раз обращались с предложением принять в НАТО СССР, но всегда получали отказ. Тогда в противовес НАТО и был создан Варшавский оборонительный договор.

Вот, примерно в такой обстановке мы жили и учились. Чего-то необычного во всем мы не замечали. Так, уж видимо, устроена наша жизнь.

Вот и весна; успешно окончен первый курс и нам предстоит проходить практики ознакомительные: геологическую и горную и большую, почти производственную — геодезическую. Нужно особо отметить, что институт наш всегда славился прекрасным сочетанием теории и практики. Это, пожалуй, главное достоинство и преимущество уральской горно-геологической инженерной школы.

Геологическую практику мы проходили на обнажениях горных пород: у Верх-Исетского пруда, у Шарташских каменных палаток, на Шабровском тальковом карьере. Там мы находили прекрасные образцы кристаллов магнетита.

Горная практика происходила на Березовском золоторудном месторождении. Впервые мы спускались в шахту, ходили по штрекам и квершлагам, знакомились с работой по проходке забоев, с буровзрывными работами, с технологией добычи руды, с подъемом ее наверх («на-гора»).

На другом предприятии Пышминском медеэлектролитном заводе нас знакомили с обогатительным процессом: как из бедной руды после ее дробления получают методом флотации медный концентрат, как из него в процессе электролиза получают рафинированную медь.

Главная наша практика, геодезическая, проводилась на учебной базе института неподалеку от города Сухой Лог, на берегу реки Пышмы. Очень красивое место: большая поляна в лесу, посреди которой стоит несколько

бараков, в которых мы жили. Рядом деревушка Рогалево 5 — 6 домиков, река с пологим нашим правым берегом и очень крутым — левым, на котором главенствует высокая Дивья скала с триангуляционной вышкой на самом верху.

На геодезической практике, Надя,
М.Ф.Солодилов, Вера. Сухой Лог,
1949 г.

Руководил практикой милейший Иван Андреевич Блашкевич, задания давал и проверял Матвей Федотович Солодилов. Самые светлые воспоминания остались от этой практики. Нас научили делать топографическую съемку сложной по рельефу местности, измерять самые различные ситуации, строить и чертить точные карты и планы местности, «привязывать» эти карты к государственной системе координат. Вот сейчас со спутника и местность снимут, и высоты определят, и координаты «привяжут» и все это с помощью приборов, лазера, компьютера. Дух захватывает. А ведь к этому все шли через методику ручной триангуляционной и нивелирной съемок, которые мы тогда с интересом изучали.

Много было всяческих приключений, а какие вечера с песней под гитару у костра! Мы пели на мотив неаполитанской песни:

Рейку поставлю я,               Рейка легка моя,
На край канавы,                  Углы прямые,
Буду отсчеты брать,         О! Солодилов,
При «круге право».             Матвей Федотыч!

Так закончился первый студенческий год.  Нас ожидал  1950 год.

Едем на производственную практику.
Станция Карталы, пересадка      

Источник

Фотокоррекция: ArtOleg

Город плакал, вздыхал, провожал...

Геннадий ШАНТИН 

Взлетали качели в синее небо. Тень от водокачки легла на дорогу. За дачным поселком золотились под мягким солнцем мачтовые сосны. В сухой траве на взгорке сидела маленькая девочка и глядела на вечерние облака. Была суббота, 21 июня. Последний вечер детства. Сегодня авторы «Домашнего архива» — дети войны. Не правда ли, есть что-то бесконечно щемящее в этом горьком сочетании — «дети войны». Душа не соглашается с тем, чтобы эти два слова стояли рядом. Последнее хочется отбросить навсегда.

Свердловск, 22 июня, утро

 Каждый человек к познанию истории своей страны, города или деревни приходит после какой-то побудительной причины, мотива. Для меня таким мотивом было... чувство стыда.
Оказавшись много лет назад на учебе в Ленинграде, я на вопрос одного из москвичей, чем замечателен Свердловск, в том числе исторически, ничего толком не мог сказать, хотя родился в этом городе и прожил к моменту учебы в Питере почти четверть века.
Вот тогда-то и решил — вернусь домой и постепенно преодолею свое невежество.
Через несколько лет я так увлекся историей столицы Среднего Урала, что стал водить экскурсии школьников по одной из старинных улиц, где до этого некоторое время посчастливилось жить.
С сыновьями и их друзьями осматривал чердаки и подвалы готовых к сносу домов, вел раскопки на усадьбах и графских развалинах.
Нашелся человек, редактор телевидения, посоветовавший мне переключиться на историю Великой Отечественной войны. Я обещал ей подумать и даже попробовать прикоснуться к этой теме.
Какое-то время тянул — по инерции занимался тем, что раньше, но совесть точила: пообещал ведь. В общем, взялся за войну. И она вскоре так захватила меня, что отошел от других дел и тем.
Огромную роль сыграла поразительная отзывчивость переживших 1941–1945 годы людей, к которым я приходил за их личной, собственной правдой и мудростью. Важно было и то, что к подавляющему большинству из них никто ни разу за всю жизнь не обращался с просьбой хоть что-то рассказать об их бедах, мучениях, малых радостях, удачах (а они были) в далеком тылу.
У художника В.С.Зинова на берегу озера Шарташ в одноэтажном маленьком домике была мастерская — «творческая кабина». Но он в то утро с художником Бернгардом и его семьей пошел поближе к воде — покупаться, позагорать.
— Мы немного отдохнули, — вспоминал он, — а в середине дня вдруг заметили, что на озере стало пустеть. Прошла молва, что началась война, народ стал спешно уходить. Все! Прощай, жизнь, теперь придется другую иметь. Никто на Шарташе не кричал, не плакал. Все стали сосредоточенно собираться и уходить. Полное молчание.
Рудик Почтарев, будущий кандидат технических наук, спустя много лет отмечал в своих записках: «Мне было 4 года. В воскресенье, как и в будние дни в детсаду, меня дома после обеда укладывали спать.
22 июня после дневного сна я стою в своей железной кровати, обтянутой сеткой. В комнате солнце, веселый такой день, но мать с отцом необычайно озабочены: «Война!»
Отец сразу ушел на завод...»
Редактор многотиражной газеты Уральского индустриального института Т.А.Неверова с дочерью Светой шли с базара домой. На улице Ленина (мы теперь с вами в центре Свердловска) из открытого окна дома номер пять раздался голос Левитана.
— У меня, как только я услышала о войне, — рассказывала Светлана Леонидовна, — возникло представление... что из воды выходят... 33 богатыря... почему? Не знаю. — Она пожала плечами.
— Но тут же, — добавила ее мама Тамара Александровна — Света мне сказала: «Мама, пошли скорее к папе...»
Свердловчанка А.Н.Григорьева:
— Я с девчонками была в Центральном парке культуры и отдыха имени Маяковского. Когда передали о войне, я не поверила. А вот бабушка пришла к нам домой со слезами. Она сказала, что за свою жизнь видела много войн...
К.Н.Муллагалиева, бывшая рассыльная треста «Уралзолото», в тот выходной день вместе с другими работницами управления отдыхала на озере Балтым.
— Мне еще 17 лет не было, — говорила она. — Мы играли там в мяч, прыгали в длину, сдавали нормы по спорту. Я, помню, быстрее всех пробежала сто метров. И погода, и настроение — все было замечательно, но потом что-то случилось. Кто-то приехал из треста, наверное, Кисин, он в первом отделе работал, и сказал мужчинам, что началась война. Мужчины сказали женщинам, а те сказали нам, молодым... Ну что говорить, настроение, конечно, у всех упало. До этого было все так весело, здорово, и вдруг такое дело... Мы как-то все притихли, а некоторые женщины вообще стали печальные...
Клавдия Ивановна Марченко рассказывает:
— Что я помню из того дня? Я, кажется, собралась в школу — узнать, как сдала экзамены на стенографистку. 21-го сдавала. И вот стою на крылечке нашего флигеля, а в это время кто-то бежит по двору и кричит: «Война! Война!» А я... я это как-то не восприняла. Меня это не ударило. Что я тогда — молодая была. А потом, потом, как увидела, как люди падают...
Не закончив рассказа, она заплакала. Тихо-тихо. А у меня все внутри сжалось. Человек сорок я расспрашивал о первом дне войны — заставлял себя каждый раз. И было совестно, мучительно, бывало, после долго не мог уснуть.
Марченко вспомнила, как в тыловом уральском городе люди падали в цехах, столовых, магазинах, на улицах — не от бомб и пуль, а от голода, недоедания, сверхтяжелой работы, переживаний... Не только падали в обморок, но и умирали, погибали.
«На 22 июня, — пишет Елена Зиновьевна Гомельская, — был назначен общегородской вечер выпускников 10-х классов школ Свердловска, и, несмотря на известие о начале войны, вечер не был отменен.
Начало дня я не помню, выступление Молотова по радио не слышала. Запомнилась вторая половина дня — то, что было во Дворце пионеров и школьников.
Мы с сестрой идем к дворцу. Впереди пожилая пара — академик Шевяков с женой. Он выступил на вечере... И хотя о войне было всем известно и на душе было смутно, все-таки по-настоящему вся трагедия происходящего не доходила до нас. Были оживлены, шутили. Одноклассник Глеб Попов, смеясь, говорил, что его мама и бабушка плачут, собирая его вещи. Он сказал: «Трусики складывают!»

Глеб погиб вскоре под Ленинградом. Погиб на фронте и лучший ученик класса Рувим Гельман...»
С.В.Старков, будущий парторг одной из фабрик, перед войной преподавал в вечернем техникуме.
«Позавтракав, я пошел на фабрику «Уралобувь». На этот день, 22 июня, был назначен экзамен по политэкономии для студентов-вечерников. Понимаете, в рабочий день проводить его тяжело — они уставшие приходят из цехов, поэтому договорились на выходной.
Я 8 или 9 человек пропустил, как вдруг заходит Зайченко и говорит: выступал Молотов о нападении Германии, немцы бомбят города...
«Эх! Катастрофа!» — сказал я и, прервав экзамен, отправился домой. Когда шел по городу, радио повторяло страшное сообщение».
З.П.Хребтикова, мастер одного из цехов электродепо станции Свердловск-Сортировочный, где-то перед обедом вернулась с большим букетом цветов с огорода. Вскоре к ней как к общественному коменданту зашел побеседовать молоденький красивый милиционер. И они вместе услышали по радио, что будет передано важное сообщение.
«Нам стало непонятно, тревожно, — вспоминала Зинаида Петровна. — И вот Молотов объявил... Участковый, не говоря ни слова, встал и ушел. Больше я его никогда не видела».
Именно в тот день в другом районе города работал милиционер Е.Е.Шаманаев.
— Я заступил на пост в Пионерском поселке, — рассказывал он. — У меня там будочка у хлебного магазина. Вдруг звонят: «Егор! Иди в отделение! За повестками. Война началась...»
Я — в отделение на Карла Маркса, 6. Получил повестки — 12 штук, разнес по адресам...»

Подросток военных лет, краевед Василий Константинович Некрасов, очень емко сказал об этом дне: «22 июня все в городе шевелилось, плакало, провожало, вздыхало...»
Впереди было 1417 дней и ночей.

Источник

Из истории СПТУ МВД СССР

| В копилку краеведа

17 апреля – День образования Уральского института ГПС МЧС России

84 года в системе подготовки кадров для пожарной охраны

9 июня 1928 года, на основании Постановления СНК РСФСР, Свердловский облисполком (протокол № 115 п. 27) принял решение об организации в г. Свердловске на базе первой пожарной части Уральских областных пожарно-технических курсов с годичным сроком обучения. В соответствии с этим постановлением, набор осуществлялся в феврале-марте 1929 г. 20 апреля 1929 года Уральские областные пожарно-технические курсы начали свою работу. В октябре 1930 года курсы были переведены в г. Пермь. Комплектование курсов осуществлялось из числа работников вновь созданных команд ВПО НКВД. Была установлена численность курсов: 50 человек переменного и 3 человека постоянного состава. В августе 1932 года курсы реорганизуются в Уральскую областную пожарно-техническую школу среднего начальствующего состава городской пожарной охраны с одногодичным сроком обучения и контингентом 100 человек. В 1935 году школу из г. Перми вновь передислоцировали в г. Свердловск и разместили в барачном городке по ул. Папанина, 5. В 1935 году областная школа реорганизуется в межкраевую школу среднего начальствующего состава ГПО НКВД с 2-х годичным сроком обучения. В октябре 1939 года, в соответствии с приказом НКВД СССР № 001203 от 8 октября 1939 г. школа преобразуется во Всесоюзную школу среднего начальствующего состава городской пожарной охраны НКВД СССР с трехгодичным сроком обучения. До ноября 1939 года школа состояла в ведении отдела пожарной охраны УМВД по Свердловской области, а с этого срока перешла в непосредственное подчинение ГУПО НКВД СССР. День 7 ноября 1939 года распоряжением УВУЗ войск МВД № 29\4\03187 от 5 июня 1948 г. установлен началом существования учебного заведения.

К лету 1941 года работа школы была развернута на полную мощность, однако война с фашистской Германией нарушила привычную жизнь личного состава. В первые месяцы войны (июль – октябрь 1941 г.) 323 курсанта, а также 9 преподавателей, командиров и политработников ушли на фронт добровольцами. В конце ноября 1941 года в Свердловск эвакуировалась из Харькова 3-я пожарно-техническая школа ВПО НКВД СССР. Обе школы объединились в одно учебное заведение – Свердловскую 3-ю пожарно-техническую школу ВПО НКВД СССР (Приказ НКВД СССР № 001732 от 21 ноября 1941 года). В декабре было сформировано 2 дивизиона общей численностью 406 человек. Курсантов поставили на спецучет НКВД, а по окончании школы им присваивалось специальное звание – воентехник II или III ранга. Курсанты не только учились, но и принимали активное участие в охране промышленных объектов от пожаров, выходили на субботники по оказанию помощи заводам и фабрикам. За активное участие в оказании помощи фронту по разгрому врага 169 человек личного состава школы были награждены медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне», 31 человек – «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Всего за годы войны школа подготовила 1340 специалистов пожарного дела.

Отельный дивизион

С 1 января 1946 года школа была переведена на трехлетний срок обучения, и в соответствие с постановлением Совета Министров СССР № 1308-535 от 21 июня 1946 г. и приказом МВД СССР № 00813 от 9 сентября 1946 г. 3-я ПТШ ВПО МВД СССР была переименована в «Свердловское пожарно-техническое училище МВД СССР». С этого времени организационная структура училища изменяется, вводится 3-х годичный срок обучения. Курсантам, успешно окончившим училище, присваивается звание «техник-лейтенант» и выдается свидетельство установленного образца. 17 апреля 1948 года Свердловскому пожарно-техническому училищу МВД СССР было вручено Боевое Знамя и Грамота Президиума Верховного Совета СССР. 22 января 1948 года в училище впервые в соответствии с приказами МВД СССР № 292 и 298 от 1947 года и приказом по училищу № 12 от 15 января 1948 г. проведено принятие воинской присяги. С 1950 года личный состав принимает участие в парадах войск Екатеринбургского (Свердловского) гарнизона. В мае 1956 года в училище организуется отделение заочного обучения с количеством слушателей в 400 человек и сроком обучения 3 года.

Новое здание на ул. Мира. Источник фото

В январе 1959 года было закончено строительство нового комплекса училища, по адресу: ул. Мира, 22.
 Училище получило в свое распоряжение учебный корпус (основное здание), учебную пожарную часть, учебную пожарную башню и другие вспомогательные здания и сооружения. В 1991 году Свердловское пожарно-техническое училище МВД СССР приказом МВД СССР № 179 от 14 октября 1991 г. было переименовано в Екатеринбургское пожарно-техническое училище. 7 декабря 1999 года Екатеринбургское пожарно-техническое училище МВД России преобразовано в Екатеринбургский филиал Академии Государственной противопожарной службы МВД России.

Парадный фасад УрИ ГПС МЧС России.
Источник фото

С 1 января 2002 года, в связи с переводом Государственной противопожарной службы из МВД в МЧС, учебное заведение изменило наименование в соответствии с принадлежностью Министерству Российской Федерации по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий – Екатеринбургский филиал Академии ГПС МЧС России. Постановлением Правительства Российской Федерации № 1655-р от 17 декабря 2004 г. Екатеринбургский филиал Академии ГПС МЧС России преобразован в Уральский институт Государственной противопожарной службы МЧС России.

источник

------------------------------------------------------------------------------------------------------- 

Воспоминания прошлых лет...

А уж тяжела в те годы служба, да еще курсантская, была чрезвычайно. Говорю об этом через сорок лет совсем не для кокетства. Тяжело было не только нам, вчерашним десятиклассникам и выпускникам техникумов, не знавшим тягот военной службы, но и «старикам», прошедшим довоенную кадровую да ещё фронт. Трудности были объективные, обусловленные как примитивнейшими условиями размещения, так и повадками командного состава, насаждавшего жесточайшую дисциплину линейных частей времен маршала Тимошенко, в условиях которых «ковались» те кадры. Теперь, однако, спустя десятилетия, могу только добрым словом помянуть наших «драконов», беспощадно вытравивших из нас лень и расхлябанность.

Что же за «условия» были созданы для размещения, содержания, службы, боевой и политической подготовки будущих офицеров МВД СССР, каждый из которых, согласно приказу Министра внутренних дел СССР Л.П. Берии, являлся политработником? Условия эти по современным меркам с полным основанием могут быть отнесены к первобытным. «Комплекс зданий», составлявших училищный городок, точно повторял перспективу типового лагеря для заключенных середины 30-х. Семь одноэтажных (40 x 14 м) бараков и один двухэтажный, громадный склад ОВС и ПФС да каркасно-засыпное караульное помещение, по размерам и виду более напоминавшее сельскую баньку на усадьбе ледащего селянина. Вот и всё, что можно было увидеть, преодолев через вахту ограждение территории одного из средних военных учебных заведений УВУЗ’а МВД СССР. (До 1946 года 3-й ПТШ ГПО НКВД). Был плац, был громадный дровяной склад над Исетью. Простейшие спортивные сооружения. Жесточайший режим и ограничения почти во всём. Увольнение в городской отпуск было везением или результатом таинственных заслуг перед всесильными старшиной.

...

Бараки к концу 40-х осели, утеплитель (древесные опилки) ссыпался в нижнюю часть каркасных стен и сгнил. Вверху образовались продуваемые пустоты, а поскольку чёрный пол отсутствовал, через сгнившие местами половицы просматривалась земля в «трюме». Там мётлы, швабры, вёдра, тряпки и прочий хозинвентарь. Чем памятен трюм? Получивший наряд вне очереди по команде «В трюм!» с кислым видом нырял в люк, откуда под хохот появлялся с ведром и тряпкой. И мыл пол после отбоя. Работу принимал сержант или дежурный по дивизиону...

Температура воздуха в казарме к утру зимой нередко опускалась на уровне пола до отрицательной. Висевший на центральном столбе казармы на высоте 1,5 метра градусник нередко под утро показывал всего + 9°С. Это несоответствие температурного режима требованиям Устава внутренней службы при соблюдении другого его требования – однократной топки печей – не позволяло слишком крепко спать, мы были закалены и бодры. Не знали, что такое простуда. До сих пор мне помогает казарменная термообработка. А дуло из-под пола нещадно. Не раз ножка то одной, то другой койки проваливалась ночью через дыру в прогнившем полу. В этом случае полупроснувшийся, не поднимая шума, вставал, тихо переставлял ложе немного в сторону от дыры и валился досыпать: дыры в полу к третьему году после ремонта, проведенного летом 1949 года, становились привычными. Спать, спать, спать – вот о чем мы мечтали все три года. Не хватало ночного сна!..

...

Заготовка дров на берегу Исети.
На переднем плане Крупин. В центре старшина
дивизиона Иван Ледовский. За Крупиным – Асхат Кудояров.
Скалит зубы на фоне вод В.П. Иванов. Я оказался
слева от Ледовского. Артистично снялся
ех-артист  Молотовского драмтеатра
Михаил Исаевич Драпкин.  Милейший и
добрейший интеллигент.  (Устанавливает
торчком полено). Как и все, позирует.

Дровяные дела отнимали немало времени и сил, начиная с лета, когда их следовало наколоть и уложить в поленницы, и кончая весной, когда пустела территория дровяного склада, и всё надо было нам же начинать с начала. Продуваемые каркасно-засыпные бараки и солидный пищеблок требовали уйму топлива.

…

Согласно Уставу внутренней службы отхожее место с выгребной ямой должно располагаться не ближе трёхсот метров от казарм. Севернее нашей, ближе к реке, стоял барак, в котором размещался убогий клуб. А за ним, на несколько метров ближе к «красавице-Исети», на краю обрывистого берега стояло дощатое сооружение, выбеленное извёсткой – то самое, до которого должно быть не менее трехсот метров. Сколько по санитарным нормам должно быть от него до реки в черте города напротив «Генеральских дач», а теперь городка Института инженеров железнодорожного транспорта, не знаю. Но «удобство» было на самом берегу. Ведомство было и в этом неподконтрольное. «Севером» и называли место, куда после вечерней поверки и пения в строю нас подводили и давали команду «Р-р-разойдись!»…

Из воспоминаний полковника Торопова Ю.П., выпускника СПТУ, УПИ, краеведа. 

------------------------------------------------------------------------------------------------------- 

На этом участке улицы Папанина в барачном городке с 1935 года размещался дивизион ГПО НКВД.  

Наложение карт 1932, 1942, 1947 и 2013 гг.

Осколки былого

Статья из журнала СК «Стройкопмлекс плюс» №1-2 2008 (45)

"Убегаю из дома, тороплюсь, спешу, но обязательно обернусь назад, на родное окно на восьмом этаже блочной многоэтажки: там мама машет вслед: "Все будет хорошо".
Ритуальное "оглянись" передалось от прабабушки как некий семейный знак. С высоты маме хорошо виден мой путь, и со своего поста она уйдет только, когда размеры моей фигурки уменьшатся до движущейся точки, а я, оглянувшись, уже не сумею различить дорогое лицо".
 

На крылечке старого дома из потемневших бревен светлый силуэт, взмах руки — другая женщина прощается с нами на полотне Олега Колосова, это Галина Александровна, мама художника. Сценка эта из жизни семьи, а дом имеет реальный адрес: Свердловск, ул. Октябрьской революции, № 39. Олег Леонидович родился здесь.

Звезды над садом
"Дом, где мне предстояло прожить 35 лет, строил для себя и не достроил некий инженер, — пишет О. Л. Колосов в автобиографии "Осколки былого" (книга готовится к выпуску). — Строил со вкусом: парадный вход с крыльцом и палисадником, с высокой дверью и узким окном над ней... По обе стороны коридора располагались четыре попарно смежные большие и светлые комнаты с высокими "голландскими" печами (одна печь выходила сразу в две смежные комнаты). Топились печи из коридора. Двери, ведущие в комнаты, были высоки, снабжены замками с защелками и латунными ручками, украшены накладной резьбой в стиле "модерн". Красивые были двери. Комнаты высотою три метра с лишним и большими — по три в каждой — окнами были просто превосходны. Комнаты были не оштукатурены — не успел инженер...

 Далее следовали: большая кухня с подпольем и огромной русской печью, ватерклозет, ванная. ( Последние два помещения при отсутствии водопровода, который опять же не успели подвести, были совершенно бессмысленны и подверглись перестройке в жилые помещения, а ватерклозет заменили "удобства во дворе".) А где же инженер? Праздный вопрос — нас "заселили" в 1936-м... В этом доме мои родители надеялись построить наше общее счастье...

Я этот дом всегда очень любил. Любил весной, когда мы открывали окна и прямо в комнату рвались ветви цветущей сирени, мешая вечером окна закрыть. Любил летом, когда окна были постоянно открыты и заменяли мне дверь. Любил осенью, когда в саду, созданном мамиными руками, созревали чудесные яблоки бессчетного количества сортов, а наша необыкновенная сверхплакучая береза покрывала двор желтыми листьями... Любил даже зимой, когда стены в углах покрывались инеем, на полу намерзал лед, окна "плакали" (воду с помощью марлевых фитилей собирали в бутылки, висевшие на гвоздях по концам подоконника), а изо рта шел пар. Зимой окна были совсем непрозрачными из-за толстого слоя льда, покрытого необыкновенно красивыми таинственными узорами. Если сильно замерзнешь, можно было посидеть перед открытой печной дверцей и посмотреть на огонь...

Большая семья.

 И никогда больше я не видел таких больших и ярких звезд, как те, которые светили над нашим занесенным снегом садом...
Сейчас этого дома уже нет. На его месте красуется огромное стеклянно-металлическое чудище, торгующее иномарками. Я видел его издалека, подходить к нему мне не захотелось".

Страницы истории на страницах журнала
Действительно, на ул. Октябрьской революции на момент подготовки статьи осталось всего 4 здания (на 2008 г. на улице находилось 10 домов в различном состоянии. Прим. ArtOleg), так что одна из первых улиц Екатеринбурга, Коробковская до революции, сформировавшаяся в середине 19 века, может просто исчезнуть с карты города, унеся в Лету страницу истории города. До наших дней сохранился сад Ястребовых, где растет самый старый в Екатеринбурге дуб (ему более 100 лет); и сад Д. И. Казанцева, ставший основой музея плодового садоводства Среднего Урала.
Впрочем, вся улица, по существу, является памятником истории и культуры Екатеринбурга. Издавна Коробковская — Октябрьской революции была известна как улица умельцев-ремесленников и прекрасных садов. С подачи Казанцевых и Ястребовых все соседи увлеклись выращиванием яблонь, вишен, сливы, благо географическое расположение территории создавало естественную защиту от вымораживающих северо-западных ветров. Так что улица Октябрьской революции утопала в зелени, отсутствие благоустройства скрашивалось роскошью цветущих садов.

Проект создания зоны экологии и культуры на улице Октябрьской революции активно обсуждался в Екатеринбурге в середине 1990-х годов и получил поддержку на уровне правительства области, но по сию пору не реализован. Между тем время и люди не щадят заповедный уголок, удивительным образом сохраняющий обаяние даже за строительными заборами.
Поэтому мы решили по мере сил осуществить проект в печатном варианте. Первые публикации (журнал "ДОМ.СОМ", сентябрь, 2007; газета "Уральский садовод", №2,2008) посвящались Д. И. Казанцеву, создавшему знаменитый сад на приусадебном участке дома № 40. Попробуем воссоздать колорит ул. Коробковской — Октябрьской революции.

А.Ф. Прасолова и А.И.Прасолов,
бабушка и дед.

Сегодня мы знакомимся с семьей Колосовых, соседями Казанцевых, проживавших в доме напротив. Олег Леонидович помнит, как мальчишки бегали к Казанцевым за яблоками. И, хотя у селекционера каждый плод был на учете, кое-что перепадало пацанам, у которых сводило желудки от голода, потому что детство их пришлось на военное лихолетье.

"Есть хотелось все время..."
Семейный архив Колосовых в идеальном порядке: история семьи от прадедов в фотографиях и документах. Воспоминания Галины Александровны Колосовой составляют несколько общих тетрадей, заполненных четким почерком копировщицы. Одна из тетрадей повествует о том, как обитатели ул. Октябрьской революции переносили тяготы Великой Отечественной войны.
"22.06.41. Воскресенье. Война! В этот день, кажется, по всей стране была хорошая погода... — пишет Галина Александровна. — Мы всей семьей пошли в сад Дворца пионеров... пили там кефир с булочками. (Почему-то запомнился кефир, хотя тогда он не был дефицитом и продавался везде.) Пришли домой, на стене тарелка репродуктора, из нее — речь Молотова".
"ДОК, где работал Леонид Иванович, получил приказ вместо мебели делать лыжи для армии. У них не получалось, их торопили, таскали в обком. Обещали, если быстро не освоят, "поставить к стенке". Леонид Иванович очень расстраивался и, когда под новый год получил повестку в армию, сказал: "Слава Богу!".
В городе ввели затемнение (не верьте тому, кто говорит, что его не было) и соблюдали его строго. С наступлением осени все крались по улицам в чернильной темноте. Велели рыть щели и наклеивать на стекла полоски бумаги. Щели мы не вырыли — немцы были далеко. Дрова еще были, но нужно было экономить. Обычную печь топить перестали. Сложили плитки. Электричество исчезло. Появились "коптилки" или "мигалки" — маленькие бутылочки с керосином и фитильком из тряпочки, нашему поколению знакомые еще по 1918 году.

Г.А. Колосова и Л.И. Колосов.

 Рабочий день был 11 часов. Мой "Транспроект" из управления дороги перевели в ДКЖ им. Андреева. Проектанты сидели в буфете и фойе, а наша группа (чертежники) — в коридорчиках позади лож. Зал и сцена функционировали по прямому назначению. Много было эвакуированных артистов. Пробираясь как-то через зал на другую сторону клуба к проектантам, я нос к носу столкнулась с молодым Райкиным".

Чем прокормиться? — вот главная тема военной тетради.
"Есть хотелось все время, но мы от голода не зверели, не ссорились и не делили хлеб на пайки". Продуктовый запас пополнялся за счет карточек: 2 карточки служащих (по 400 г), 3 карточки иждивенцев (по 200 г), детская и маленького Лешика (домашнее имя Олега — Ред.) (300 г).
"1 января 1942 года уехал в армию Леонид Иванович... Нас, как семью офицера, прикрепили к распределителю для среднего комсостава на ул. Малышева. Отоваривали плохо: на мясной талон для ребенка редко давали яичный порошок, а чаще — сушеные карасики длиной в палец, по 300 г на месяц, плюс по 300 г хлопкового масла и карамели на месяц. Не знаю, за счет чего у Лешика выросли зубы..."

Оладьи из тертой сырой картошки, изжаренные на хлопковом масле, вызывали тошноту, за что и были прозваны "тошнотиками".
А в следующем году об этих оладушках приходилось лишь мечтать, потому что питались в основном картофельной кожурой, которую давали знакомые (глава семьи служил в НКВД).
"Оказывается, из картофельной кожуры можно приготовить несколько "блюд", — сделала открытие Галина Александровна. — Кожуру я молола на мясорубке, заливала водой, помешивала, отжимала. Из выжимков пекла лепешки, добавив в них овсяные отруби, в основном колючки, которые продавались на рынке стаканами по дорогой цене. Отстоявшуюся после выжимков воду сливала, на дне оставалась гуща темного цвета, содержащая крахмал. Вскипятишь — готов кисель".
За кожурой нужно было ходить по вечерам. Ценный продукт Галина Александровна старалась как можно быстрее доставить домой, пока не отняли лихие люди. Ее не раз останавливали патрули: "Что в сумке у этой стремительной особы?" И какую отчаянную тревогу вызвал один такой досмотр! В тот вечер в придачу к кожуре друзья дали куриную ногу, ее Галина Александровна спрятала на дно сумочки. Если при обыске деликатес обнаружился бы, то пришлось бы объяснять, откуда куриная нога взялась....
Поистине царский подарок сделал брат — несколько килограммов пшена в импровизированном мешочке из рукава рубашки: "Какая это была радость! Сваришь кастрюльку пшенной каши, утром просыпаешься с ощущением счастья.
— Что такое?
— Ах да, целая кастрюлька пшенной каши!
...Летом перешли на лебеду. Сначала съели всю лебеду во дворе. Потом мальчишки ходили за лебедой во двор Тубдиспансера, на ул. Московскую. Двор был огромный, и лебеды хватило до молодой картошки. В эти злосчастные зиму и лето я продала все, вплоть до одеял. Шуба Леонида Ивановича ушла за кусочек мяса с мозговой косточкой для заболевшего корью Лешика". А у самой Галины Александровны признали дистрофию...

 В 1944 году началось победоносное наступление по всему фронту, а весной посадили картошку. "И картошка выросла чудная. Все! Кожуру мы больше не едим!" Тема еды заканчивается оптимистично, жизнь идет своим чередом.
Галина Александровна устроилась работать в библиотеку. Оклад маленький, карточка 400 г, но есть и свои плюсы: короткий рабочий день и возможность брать любые книжки. Заведующая была смелым человеком: задняя комната библиотеки забита запрещенной литературой, которую полагалось уничтожить (а сын заведующей был осужден на 15 лет по 58-й статье за то, что слушал с другом не сданный кем-то приемник). Заведующая давала книги Галине Александровне, та носила их Элиньке.
1945 год. Победа! "Я чувствую себя одиноким без войны", — сказал Черчилль.
Это кощунственное признание так поразило Галину Александровну, что она внесла цитату в свои записи. Жизнь без войны открывала новые перспективы, хотя Леонид Иванович вернулся с фронта тяжелобольным. Его болезнь делала жизнь семьи подчас невыносимой. Для релаксации Галина Александровна решила завести сад. "С горя. Для души, — поясняет она — Люди с горя пьют, а я, следуя примеру соседей, посадила сад: 8 яблонь, 15 вишен, 2 сливы, малину, смородину, крыжовник, цветы. Воду носили с колонки по 20-30 ведер за вечер.

Некоторые саженцы дали соседи, в том числе Ястребовы — вишни, Казанцевы — сливы. И хотя земля была неплодородная, цветом и структурой напоминала асфальт, волшебные руки Галины Александровны творили чудеса. Через несколько лет сад начал одарять хозяев превосходной вишней, смородиной и крыжовником.
Роскошь природы контрастировала с интерьером дома, напоминавшего, по самокритичному признанию Галины Александровны, "На дне" М. Горького: стены грязноватые, пол облезлый, во всем — вопиющая бедность. "Но бедность была в то время всеобщим состоянием и совершенно не пугала молодежь: к Элиньке и Лешику приходили друзья. Дружелюбие детей смягчало горечь печальных лет".
Дети, активно участвуя в хозяйственных делах, тем не менее, жили в собственном все-таки радостном мире. Этот мир на картинах Олега Колосова, в книге Олега Леонидовича "Осколки былого".

 Змей в поднебесье
"По мощеной полосе улицы в обоих направлениях двигался транспорт. Количество экипажей, запряженных лошадьми, безусловно, превосходило количество автомобилей, многие из которых были газогенераторными. У них справа, за кабиной шофера, от подножки и до крыши торчала круглая чугунная колонка, в которую периодически набрасывались березовые чурки из стоящего в кузове вплотную к кабине ящика. В колонке шла непрерывная сухая перегонка этих чурок, газ использовался двигателем в качестве горючего вместо бензина. Куда шли отходы в виде дегтя и угля, я не знаю, но, судя по кочегарскому виду шоферов, процесс их утилизации был не для чистюль".
Делом чести пацанов было зацепиться 3-4-метровым проволочным крюком к деревянному борту кузова и катиться на коньках вслед за машиной... Если везло, проехав сотню метров, пацан успешно отцеплялся, либо падал из-за врезавшегося в снег конька, либо шофер, внезапно затормозив, выскакивал из кабины, ловил замешкавшегося пацана и ножом срезал коньки. Это была чувствительная потеря — новые коньки, когда еще раздобудешь...
Летом на смену конькам приходили самокаты, собственноручно изготовленные из двух досок, чурбачка, двух или трех шарикоподшипников и десятка гвоздей. Катились они со страшным шумом.
Еще одна забава — запуск бумажного змея, также собственного изготовления. Сложнее всего было раздобыть бумагу, пригодную по своим свойствам для змеестроения, и суровые нитки. Дранки и мочало для хвоста проблемы не составляли.

 Склеивание змея, регулирование "путанки" из ниток, чтобы змей не кувыркался, уравновешивание хвоста дополнительным грузилом — это целая наука. Начинали с небольших змеев, поднимаемых "с хода" — бегом вдоль улицы. Набравшись опыта, забирались на крыши и пускали змеев "с места по ветру". Это совсем несложно: нужно "поискать ветер", потихоньку поднять змея, не дать ему кувыркнуться или порвать нитку, держать его в высоте, потихоньку травя нитку, улавливая порывы. Чем дольше продержишь змея, чем дальше его отпустишь, чем длиннее будет нитка — тем выше твое мастерство. Змей оборвется, в конце концов, или ветер ослабнет и змей спикирует, или сильный порыв закрутит змея и перепутает нитки... Тогда мчится целая ватага на поиски, лезут пацаны через заборы, рискуя быть искусанными свирепыми псами или изжаленными крапивой хозяевами этих псов; карабкаются на чужие крыши под вопли всевидящих бабок. На всю жизнь осталось ощущение натянутой трепещущей нити в руке, этот кажущийся крохотным мечущийся из стороны в сторону мой змей в поднебесье. Это был момент подлинного счастья, и, кажется мне, никакими сверхрадиоуправляемыми, но покупными, лишенными рукотворности дорогущими игрушками его не обрести".

 А еще пацаны с подведенными от голода животами играли с юношеским азартом в прятки, ляпки, "сыщиков-разбойников", футбол, резались в "чику".






На весь квартал,
На пустошь всю,
Один был мячик "кожаный",
Такой казался роскошью,
Как что-то невозможное...
Как мы рубились в "ножички",
И в "чику", и в "пристеночек",
И матюгались мужички,
(Стесняясь, правда, девочек).
И жмых сосали каменный,
Как унимали голод мы,
И на воров "экзамены"
Сдавали, кто нестоек был...

Война кончилась
"Хорошо помню День Победы, — вспоминает Олег Леонидович. — Все как пьяные, и те, кто выпил, и те, у кого маковой росинки во рту не было. Пьяные, опустошенные, измотанные войной, разучившиеся беззаботно радоваться.

 Многие плачут. По стране прокатилась волна самоубийств людей, тяжело искалеченных. И на наших улицах в последние годы войны было множество калек, особенно на базарах и в пивнушках. Иногда, подвыпив, они затевали драки.
В ход шли костыли, упавшие не могли подняться, стоял жуткий мат — кошмарное зрелище. А потом калеки стали быстро-быстро куда-то исчезать. Позднее узнали, что инвалидов отправляли с глаз долой на Валаам.
А в День Победы сердечко мое пело от счастья, и казалось, что пройдет немного времени и жизнь станет безоблачной, будет сколько угодно еды, и мне дадут целую сковороду жареного лука и яиц и еще сгущенки с хлебом. Но радость улеглась, а жизнь не стала лучше, и еще долго мы по привычке говорили: "Когда закончится война...".
С того дня прошло шесть десятилетий с гаком. В марте Олегу Леонидовичу Колосову, инженеру, художнику, поэту, исполняется 70 лет. Родом из военного детства, он пронес эти впечатления через жизнь, наполненную самыми разнообразными занятиями, встречами с интересными людьми.
Судьбоносным оказалось соседство с Гарькой (Гарибальди Урвановым), его семья жила в этом же доме. Гарька совершил акт доброй воли, взяв под покровительство отпетого сорванца, приблатненного пацана, известного своими проделками, исключенного из школы. Это занятие уберегло мальчишек от многих бед. Появился новый друг — Юра Эйсмондт. Ребята дополняли друг друга: Юра приобщал Лешу к школьным занятиям, а вот Леша, как предполагала мама, помогал Юре отбиваться в уличных схватках.
Радиолюбительство вскоре распространилось на всю улицу и совершенно изменило Олега. Это увлечение обеспечило пятерку по физике, пригодилось будущему бортрадисту и косвенным образом способствовало поступлению в УПИ. А после окончания УПИ Олег Леонидович более 30 лет проработал инженером-конструктором на закрытом оборонном предприятии, ныне известном как АООТ НПП "Старт". От тех времен осталась пачка свидетельств о рацизобретениях и медаль "За трудовое отличие".

А потом Олег Леонидович резко изменил свою жизнь и стал преподавать в детской художественной школе, активно занялся живописью. Так проявилось еще одно детское увлечение: в "художку" озорник Олежка ходил с удовольствием и впоследствии не расставался с карандашом и кистью. Родная улица Октябрьской революции по сей день остается лейтмотивом его живописи как осколки прошлого.
 

Светлана Серова
Фото Ирины Андреевой
Иллюстрации Олега Колосова
Использованы семейные
архивы О. Л. Колосова