Люди камня

| В копилку краеведа  

(из книги: Шакинко И.М., Семенов В.Б. Завод «Русские самоцветы». -Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1976. С. 151-154)

Знаменитый уральский горщик
Данило Кондратьевич Зверев (1854-1940)
из деревни Колташи

Славен Урал не только своими каменными кладовыми, но и талантливыми мастерами, теми людьми, что, очарованные камнем раскрыли его красоту другим…Всякий раз, когда фабрика оставалась без сырья или возникала надобность в каком-нибудь уникальном камне, на помощь приходили знатоки уральских самоцветных кладовых – Данила Кондратьевич Зверев и Григорий Георгиевич Китаев.
Семидесятилетний Данила Кондратьевич Зверев был назначен трестом «Русские самоцветы» экспертом по оценке драгоценных камней, в частности экспортных партий изумруда. В тридцатые годы этот знаменитый уральский горщик стал мировой знаменитостью. Он – постоянный участник симпозиумов, конференций, заседаний Академии наук СССР. Столичная профессура обращалась к нему как к арбитру в свои минералогических спорах. Президент Академии наук СССР А.П.Карпинский в знак особого уважения и дружбы подарил ему свою любимую трость из красного дерева с богатым резным набалдашником. Узы дружбы связывали Зверева с Ферсманом, Кржыжановским…
«Жил «мурзинский профессор», – вспоминает близко знавший его А.Китаев, – скромно: в полуподвальном помещении на Коробковской улице. Одна комната в квартире была проходной, в ней обычно ночевали заезжие горщики из деревень, товарищи по охоте за камнем. Во второй – чувствовался некий комфорт: на полу разостланы половики, у одной из стен березовый диван с двумя креслами по бокам. На другой – старинные, из бисера картины. В этой комнате принимали гостей и угощали их чаем»1.

Григорий Георгиевич Китаев

На дворе перед окнами находилась «кладовуха», заваленная камнями. Настоящим же своим домом Зверев называл Урал. Он и знал его не хуже собственной «кладовухи», находя в его погребах – «занорышах», рассыпанных от Денежкина Камня до Миасса и от Соликамска до Надеждинска, изумруды, рубины, аметисты… Находил он и алмазы за околицей своей деревни Колташи.
«Нет такого камня, чтоб не было его на Урале, – почти суеверно говорил Зверев. – А если чего нет, значит не дорылись еще…Надо только «слово знать», иначе клад не обойти»2.
…Горщик…это слово уральское…Издавна им обозначали человека, ищущего камни – «охотника» за камнями…
…Говорят, он и денег-то не умел считать. До сих пор в Колташах рассказывают о чудаке Даниле, что поехал когда-то в Екатеринбург заказ сдавать, а вернулся с двумя подводами пряников для всей деревни…
Хранил лишь в тайне десяток месторождений как единственное богатство, что хотел передать перед смертью сыновьям. Но вскоре сам признал, что никто из его сыновей в завещании не нуждается. Одного революция сделала инженером. Другие стали гранильщиками-стахановцами. И никто из них не склонен менять свои профессии на изменчивое счастье горщика.
------------------------------------------------------------------------------

1 Уральский следопыт. 1972. № 11. С. 58-60.
2 Попов В. Самоцветы Урала. Свердловск, 1937. С. 109-110.

«Вспоминая малую родину»

Из воспоминаний Надежды Павловны Нестеровой-Анфиногеновой

Текст взят из литературно-краеведческого сборника "Уральская старина", выпуск 4. Екатеринбург, Академкнига, 2000
 
Нестерова-Анфиногенова, Н. П. Воспоминания : о жителях улицы Ломаевской (Февральской революции) в [Екатеринбурге] / Надежда Нестерова-Анфиногенова. - С .176-198

О черносотенцах
По Щипановскому переулку (позднее Боевых дружин) между Набережной и Фетисовской (ул. 9 января) посредине квартала стоял небольшой двухэтажный домик, в подвальном этаже которого помещалась лавка с бакалейными товарами, керосином и спичками. Фамилия хозяина лавки Кокоровцев. Мать его жены пекла замечательно вкусный ржаной хлеб и варила говяжью печенку, которую разбирали на завтрак вместе с хлебом извозчики. У них напротив лавки была «биржа», т.е стоянка.
Кокоровцев был довольно известным в то время «черносотенцем» и мне даже довелось увидеть небольшое шествие черносотенцев. Шли они по Фетисовской улице часов в 11 – 12 дня в один из дней, когда отмечалось рождение военного парада, которые всегда проходили в «царские» дни на Кафедральной площади.
Одеты «черносотенцы» были в черные поддевки с нашитыми на грудь белыми полосками, шаровары и сапоги. Их было человек 40 и 50. Шли без шапок. Впереди шел Кокоровцев. Он нес большой стяг с нарисованным портретом царя. Рядом его товарищ нес стяг поменьше, на котором было изображено что-то вроде иконы. Все идущие пели гимн «Боже, царя храни!» Пели крайне нестройно.

Дружба, проверенная годами
Первый раз я увидела Павла Петровича Бажова в январе 1924 года, когда мой муж, Андрей Андреевич Анфиногенов повез меня знакомиться со всей семьей Бажовых…
У нас в гостях они бывали только зимой, причем в сильные морозы – Павел Петрович говорил, что в такую погоду людей обязательно застанешь дома, а он и Валентина Александровна морозов не боятся. Приходил в большом полушубке черного цвета, в больших валенках, огромных варежках и обязательно с толстой сучковатой палкой, которой он стучал в угол, где мы живем. Валентина Александровна была одета в небольшой полушубок огромный плед или шаль.
Бажов приходил всегда очень веселым и поздоровавшись, шел к письменному столу Андрея Андреевича, где у них почти всегда разговор шел о любимом ими обоими Урале.

Как выглядел обеспеченный дом. (Расположение комнат и обстановка богатого, так называемого «аристократического дома)
Из большой передней дверь направо или налево) вела в кабинет, а вторая – прямо в зал, и из зала – в гостиную и коридор, который обычно доходил до кухни. Из гостиной – дверь в будуар (если таковой имелся) или в столовую. В коридоре рядом с кабинетом была спальня, дальше – комната для старшей дочери, еще дальше – для старших мальчиков и, наконец, комнаты для маленьких детей, бонны, гувернантки и няни.
Печи в парадных комнатах и в столовой часто были покрыты изразцовыми плитками, а иногда украшались полочкой и большим зеркалом.
Для передней подбирались светлые, чаще всего – светло-серые, светло-песочные обои. Здесь кроме вешалки и обычно двух стульев стоял небольшой круглый стол и висело или стояло внушительных размеров зеркало. Освещалось оно двумя бра. У некоторых в передней ставилось чучело волка или медведя.
В кабинете предпочитались обои темно-коричневые, зеленые и часто снизу, метра на полтора, они подбирались темнее, а выше – светлее. В кабинете, недалеко от двери, стоял письменный стол, за ним, у самой стены – кресло для хозяина, а напротив – два кресла для посетителей, сбоку – также по одному креслу. Напротив стола, у стены, обычно помещался диван, а вдоль стен – шкафы с книгами. Над диваном висели большие картины серьезного содержания или крупные портреты.
Зал – белый или кремовый иногда с серебристым или золотистым легким рисунком. На потолке в очень богатых домах было нарисовано небо, облака, амуры, но чаще всего потолок украшался лепкой вдоль стен и там, где висели люстры... У внутренней стены зала стоял рояль, вдоль стен – 12 или большие венских стульев, два трюмо, два или четыре ломберных столика, на которых стояли подсвечники и красивые пепельницы.
Гостиная почему-то всегда была оклеена обоями темных тонов – бордо, коричневыми, зелеными, синими. Освещались нарядной высокой лампой, стоящей на столе и несколькими бра. Пол в гостиной покрывался одним очень большим ковром. В угол или посредине, ставился круглый стол, покрытый нарядной плюшевой скатертью в тон мягкой мебели. Диван стоял позади стола, ближе к стене, два мягких кресла – ближе к дивану, а дальше окружая стол – мягкие стулья без подлокотников. На столе кроме лампы лежал альбом с фотографиями, нарядная фарфоровая или металлическая тарелка и изящная пепельница. На стенах – картины небольшого размера, портреты в красивых деревянных резных или плюшевых рамках, портреты обычно уже ушедших из жизни людей – бабушек и дедушек. Иногда на стенах в большой гостиной висели так называемые мак-картовские букеты – плоские, из засушенных листьев, цветов, плодов и колосьев экзотических растений. Эти букеты выписывались из Берлина магазином фирмы «Мюр и Мерилиз».
Будуар был очень маленький. Оклеивался светло-зелеными, бледно-розовыми обоями и освещался нарядным фонарем из фарфора или стекла. Пол покрывался мягким пушистым ковром, в уголке стояла одна кровать, завешанная пышной плюшевой или бархатной занавеской с оборками и бахромой цветом в тон обоев и подхваченная в красивые складки шелковым толстым шнуром, здесь же предполагался круглый или продолговатый столик, покрытый плюшевой или шелковой нарядной скатертью и два маленьких мягких кресла. На столе – красивая небольшая лампа, а у окна – небольшой столик для рукоделья. Иногда на этом столике помещалась жардиньерка с живыми, цветущими растениями. На стенах – небольшие картинки в нарядных рамках и фарфоровые медальоны с нарисованными или выпуклыми изображениями.
Столовая – светло-желтая, чаще – светло-песочная. Большая висячая круглая лампа с белым абажуром спускалась к середине обеденного стола, на стенах – два бра. Вдоль комнаты стоял длинный обеденный стол, покрытый белой или цветной скатертью. Если была белая скатерть, то посередине стола во всю длину лежала нарядная вышитая дорожка и маленькие салфеточки. Вдоль стен стояли венские стулья и иногда два столика, типа ломберных, на которых располагались невысокие вазы или лоточки с цветами из материи. На задней поперечной стене прикреплялась длинная и довольно широкая полка, на которой стояли русские жбаны, деревянные расписные солонки и другие предметы столовых принадлежностей, если можно так выразиться.
В спальне и детской белые обои освещались фонарем зеленого цвета или лампой с зеленым абажуром. Обычно в спальне помещались две кровати, а иногда, особенно в купеческих домах, стояла одна огромная кровать, двуспальная, туалетный столик, мраморный умывальник, комод для белья, гардероб и два-три стула.
Когда старшей дочери исполнялось 17 лет, ей обычно выделялась маленькая комната, оклеенная бледно-розовыми и бледно-голубыми обоями, в зависимости от того, брюнеткой или блондинкой была эта девушка. Стояла кровать, покрытая белым покрывалом, на подушке – нарядная накидка. Недалеко от кровати – маленький туалетный столик, покрытый прозрачной белой материей на фоне розовой и голубой подкладки. Эта же материя, но уже без подкладки свешивалась по обеим сторонам столика, прикреплена к особому крючку на стене выше столика сантиметров на 70.
На середине столика стояло зеркало, большей частью трельяж, два нарядных флакончика для духов, пудреница и несколько красивых фарфоровых безделушек. Гардероб – небольшой, иногда маленький письменный столик, несколько стульев. Освещалась комната розовым или голубым фонарем.
Комната для старших мальчиков оклеивалась белыми обоями, освещалась настольными лампами с зеленым абажуром. Кровати покрывались серыми или песочными одеялами. Посредине комнаты стоял большой квадратный стол, у стены – гардероб, стулья обычно стояли у стола. На стенах – большая географическая карта, таблица умножения и таблица слов с буквой «ять». В большинстве случаев в комнате находили место книжный шкаф и классная доска.
В детской комнатке стояли кровати, накрытые белым покрывалом, маленькие продолговатые столики, маленькие стульчики, невысокий гардероб и шкаф для игрушек, небольшие, но более высокие стол и стол и стул для бонны или няни.
Зал, гостиная и часто столовая были, обычно расположены со стороны улицы, а спальни и детские комнаты – со стороны двора или сада.

(Писала Вера Павловна, но труд этот коллективный, её и Надежды Павловны).

«А город подумал...»

Инна Гладкова

25 Екатеринбургских тайн. 2003 г.

В официальном рапорте, о котором вскоре сообщили наши средства массовой информации, причем с пометкой «на первую полосу», т.е. сенсация, все выглядело парадно, прекрасно и с подтекстом: «Знай наших!» Говорилось, что на Урале при возникших чрезвычайных обстоятельствах успешно опробованы мощные ракетные зенитки новой серии. Что залетевший к нам самолет-шпион сбит на рекордной в то время высоте — в стратосфере. Что пилот Френсис Гарри Пауэрс, гражданин США, выполнявший секретное задание ЦРУ, уже дает показания.
Как же шпиона пропустили так далеко, что он успел пролететь с юга на север почти половину страны? Ответ маршала Родиона Малиновского у специалистов вызывал тогда улыбку. Самолет, мол, был сбит в таком месте, чтобы летчик не смог прикрыться случайным нарушением чужого воздушного пространства. Заявление министра обороны было рассчитано на общественность страны, зарубежную аудиторию, но не соответствовало истине. Правда была в том, что отечественные истребители не могли тогда достать У-2, который летел на высоте 20 – 22 километра и с большой скоростью. А почему молчали ракетные дивизионы? Маршрут полета проходил вне зоны огня.
Были и другие детали. Ракетчики наши, когда наконец открыли огонь, стреляли весьма прицельно, но не по врагу, а по своим. Есть такая статистика. Всего в ходе пресечения полета шпиона было выпушено 14 зенитных ракет, семь на территории Свердловской области, из них три — по своим. Но официально сообщили, что сбили шпиона одной-единственной ракетой.
Напомним, случилось это первого мая 1960 года. Главная трагедия произошла в небе над Дегтярском, а на краю Вязовского болота увидели ее страшные последствия.
Было прекрасное весеннее солнечное утро. Все радовались, что прогноз, накануне обещавший пасмурную погоду, не оправдался. Урал, как и вся страна, готовился к праздничной демонстрации. По местному времени шел восьмой час, когда южную границу пересек черный моноплан — У-2 «Локхид» из серии так называемых самолетов-призраков. Они не раз были замечены в самых глубинных районах Советского Союза, в зоркие объективы безнаказанно рассматривали наши секретные военные объекты.
Громкий прецедент случился 9 апреля, когда, обследовав Семипалатинский ядерный полигон, близ него авиабазу стратегических бомбардировщиков ТУ-95, полигон зенитных ракетных войск в Сары-Шагане, ракетный полигон Тюра-Там (космодром Байконур), У-2 сумел покинуть пределы СССР в районе города Мары. Тогда советская сторона в закрытой ноте сделала резкое заявление, на что американцы, естественно, отмолчались: дескать, не пойманы, а потому к нарушению границы не причастны.
И вот еще один иностранный шпион пожаловал под шумок первомайского праздника. Позади Ташкент, Сырдарья, берег Аральского моря. На картах, выданных старшему лейтенанту разведслужбы ЦРУ Френсису Пауэрсу перед отлетом, синим карандашом были обозначены места дислокаций советских ракетных батарей (!). Летчик их искусно обходил. Это был опытный ас. Вот перед Пауэрсом уже Свердловск. Как позднее писал в воспоминаниях, он вновь включил фотоаппараты, другую разведаппаратуру и повернул к юго-восточной границе города. К тому времени было преодолено более половины заданного маршрута, конечной точкой которого значилась Норвегия. Вдруг позади машины раздался хлопок, самолет резко тряхнуло, мотор заглох, У-2 резко пошел вниз. Пилот вывалился за борт, раскрыл парашют. Это произошло в 10 часов 36 минут утра.
Кто и как сбил шпиона Пауэрса? Время от времени об операции «Оверлайт» («Перелет»), предпринятой 1 мая I960 года, возникают разные версии. Недавно в программе Центрального телевидения летчик Игорь Ментюков (один из трех, поднятых в тот день в воздух по тревоге) признался: «Американского шпиона сбила не ракета, его сбил я. Но велено было молчать, чтобы объявить всему миру, что мы владеем высотными ракетами». Оставим пока это недоказуемое признание на совести летчика.
С помощью полковника в отставке Евгения Петровича Зверева мы постараемся приоткрыть тайну. Е.П. Зверев один из непосредственных участников тех событий. Тогда он только что был назначен на высокую должность — исполняющего обязанности начальника политотдела бригады Уральской службы войск ПВО. Первомай шестидесятого он помнит в деталях: поднялся еще до зари, пошел в свою воинскую часть. Ему и полковнику Сергею Васильевичу Гайдерову, который исполнял обязанности командира этой бригады, дежурный доложил: в части все в порядке, но воздушную границу на юге страны только что нарушил неизвестный самолет.
А теперь представим ту утреннюю нервозную обстановку в главном штабе войск ПВО, куда тоже пришло это сообщение. Звонки от министра обороны Родиона Малиновского, из Кремля и лично от Никиты Хрущева. Содержание их было примерно таким: «Позор! Страна обеспечила ПВО всем необходимым, а вы дозвуковой самолет сбить не можете! Уничтожить любой ценой!»
Заглянем в газеты, что они писали неделю спустя. В «Уральском рабочем» от 8 мая 1960 года и в «Ведомостях» Верховного Совета находим Указ о награждении орденами и медалями отличившихся при задержании Гарри Пауэрса и уничтожении его самолета. Но этим указом, то ли по соображениям цензуры, а скорее, чтобы не пострадали амбиции вышестоящих генералов, была узаконена ложь. Первым в Указе хотя и было названо имя Сергея Ивановича Сафронова, но от всех скрыли, что он награжден посмертно.
Как случилось, что ракетчики сбили своего? Кто дал команду поднять в зону действия зенитно-ракетных батарей три своих истребителя? Даже по прошествии сорока с лишним лет это глубокая тайна.
Когда шпионский самолет вошел в зону действия ракетного дивизиона, где был Е.Н. Зверев, из штаба Уральской армии ПВО поступила команда: пуск трех ракет. Две по непонятным причинам заело, только третья сошла с пусковой установки и взорвалась у самолета. На экране радара появились странные помехи. Последовал приказ повторить залп еще из трех ракет, как выяснилось позже — уже по осколкам падающего неприятеля, а Пауэрс в это время спокойно приземлялся на поле близ Косулино. Ракетчики этого не знали.
Из штаба в третий раз поступила команда огонь! — для верности. И еще три ракеты достигли цели — но это был уже самолет Сергея Сафронова.
Почему все-таки свои истребители оказались в небе, тогда как по операции «Ковер» приказано было всем самолетам — гражданским и военным — в эти часы быть на земле? То ли не надеялись на зенитки, то ли действовать решено было с подстраховкой: на перехват У-2 по боевой тревоге сначала подняли два истребителя МИГ-19. Пилотировали самолеты зам. командира эскадрильи капитан Борис Айвазян и летчик ст. лейтенант Сергей Сафронов. В Кольцово их срочно заправили горючим. Но вылет задержали на час, потому что на аэродроме случайно оказалась машина совершеннее МИГов — СУ-2, а главное — практический потолок у нее достигал 20 тысяч метров. Правда, к бою она не была готова: не было вооружения. Пилот Игорь Ментюков не имел высотного костюма. Он просто перегонял новый самолет с завода в часть, в Белоруссию. И вот последовал приказ командующего авиацией ПВО «Цель — реальная, высотная. Таранить!» Пока Ментюков гонялся за противником, кончилось горючее. Тарана не произошло. Ничего не оставалось, как приземлиться.
Более получаса Пауэрс был уже на земле, а на КП армии ПВО считали, что он продолжает полет. Поэтому перед летчиками истребительной авиации Борисом Айвазяном и Сергеем Сафроновым, которым указали новый район поисков, задача стояла прежняя: обнаружить, атаковать!
Вот что увидела в небе Дегтярска Татьяна Карелина. Тогда ей было 12 лет, она с классом шагала в первомайской демонстрации по главной улице. Все радовались, пели и, когда увидели, как в небе загорелся самолет, решили, что запустили макет в честь праздника. Но тот шел в сторону леса. Делал непонятные виражи, будто сбивая пламя. Вмиг вся демонстрация разбежалась. Бросились в ту сторону, посчитали, за гору упал, за Лабаз-камень. Прибежали — нету. Айда дальше. А там уже все оцеплено, кругом военные, никого не пускают.
Спрашиваю Е.П. Зверева, что же произошло, почему все-таки своего сбили? А он в ответ грустно: «Все делалось по приказу вышестоящего командования Уральской армии ПВО. Запросили код «Я свой» — пилот не ответил. Значит, враг. А код то ли неисправен был, то ли в спешке на аэродроме забыли его переключить на нужную частоту. Нам уже ясно было, что это свой. Однако в армии приказы не обсуждают».
В Дегтярске я нашла еще несколько свидетелей той трагедии. Горняк Григорий Кость (его дом почти рядом с тем местом, где упал самолет) видел самый финал этой драматической истории. Летчика отбросило в сторону, вероятно, сработала от детонации катапульта. Но он был уже мертв. Из рваной раны на груди сочилась кровь.
«Судьба в тот день к городу была милостива, — считает литератор Олег Капорейко. — Люди, конечно, пережили шок, когда сверху стали падать обломки машины. Она могла упасть на дома, на толпу, было бы много жертв. Но пилот тянул горящую машину за пределы города, она упала за последний барак. Это был великий человеческий подвиг, на такое способен только сильный, отважный человек, герой».
Весь город только об этом и говорил. Было решено в Дегтярске разбить сквер, поставить памятник или памятный знак. И слова на нем из песни: «А город подумал: ученья идут!»
Благие намерения сразу пресекли. Это была запретная тема, военная тайна, и разговоры об этом надолго прекратились.

Сергей Сафронов

Если кто за пределами города что-то сболтнул, его вызывали куда надо, советовали держать язык за зубами.
В секрете героя и хоронили. Сначала в Кольцово, а через два дня однополчане сумели прах перевезти в Пермь. Из этого города он вылетел на последнее боевое задание.
Что еще по прошествии стольких лет мы знаем о Сергее Сафронове? В отдельном корпусе ВВС ПВО ветеранов почти не осталось, музей только создается. По этому ведомству секретные архивы вообще недоступны. Говорили, что нашли «черный ящик», где могли быть последние слова отважного летчика.
С большим трудом удалось добыть фотографию ст. лейтенанта Сафронова. Со снимка на нас смотрит красивый парень. Его любили друзья в части, дома ждали жена и сынишка. Он погиб в расцвете лет, ему не было еще и тридцати. Говорят, что после этого ЧП у нас работала специальная московская комиссия. Кого-то наградили, кого-то наказали — крайние всегда найдутся. В их числе был исполняющий обязанности начальника политотдела бригады Е.П. Зверев. Его сняли с должности, как ни странно, за то, что выполнил приказ. «До сих пор, — признался он, — на душе тяжелый камень: мы знали, что это свой».
И — в качестве послесловия: на выезде из Екатеринбурга, у поста ГАИ, стоит ракетная установка образца 1960 года, вызывая у всех массу вопросов. Все автомобилисты, конечно, ее видели. А кто знает, что она символизирует?
Уж если попал сюда исторический экспонат, может, стоит здесь создать музей одного дня. На корпусе ракеты увековечить имена тех, кто выполнил свой воинский долг 1 мая 1960 года. И непременно особое место следует отвести погибшему при выполнении боевого задания летчику-истребителю ст. лейтенанту Сергею Ивановичу Сафронову.

Память зовёт

| УДТК

Татьяна Матвеева (Трапезникова)
Искусствовед, заведующая библиотекой Свердловского художественного училища им. И.Д.Шадра. Екатеринбург.
Опубликовано в журнале «ВЕСИ» №4 (62) май 2010

Свадебная фотография Евгении и Прокопия
Трапезниковых. Венгрия, Шопрон, 1945 г.

Почему меня тянет поехать в Венгрию? Когда я почувствовала эту тягу? Чем больше я думаю об ушедших уже родителях, об их судьбе, тем отчётливее понимаю: там, в Венгрии, они были счастли­вы. Окончилась война, они, моло­дые, прошли тяжёлые бои, оста­лись живы.
Мои родители воевали в знаме­нитом, сформированном на Урале, Добровольческом танковом корпу­се. Мама, Евгения Безгодова, рабо­тала перед войной на заводе, окон­чила курсы медсестёр. Она вспоми­нала, что бегали девчата занимать­ся в здание на площади им. 1905 года, что за памятником Ленину. Сейчас здесь расположен банк, и я обратилась к руководству с просьбой установить на здании ме­мориальную доску в память о де­вушках-санинструкторах, сра­жавшихся на фронте. Отец, Прокопий Трапезников, прошёл военную подготовку на курсах в Кунгуре. В 29-й мотострелковой бригаде кор­пуса он командовал взводом, потом ротой. Мама была санинструкто­ром в его роте. Оба не раз были ра­нены, но всегда возвращались в свою часть.

В первом же бою, 27 июля 1943 года, под Орлом, санинструктор Безгодова действовала отважно, грамотно, за что была награждена орденом Красной Звезды. В даль­нейших боях — ещё две особо цен­ные награды — медали « За отвагу». Моя дважды отважная мама! Отец был отчаянно смелым, об этом го­ворят его пять боевых орденов, среди которых орден Александра Невского и Отечественной войны. Из справки Облвоенкомата: «10 февраля 1945 года награжден ор­деном Красного Знамени (пред­ставлялся к званию Героя Совет­ского Союза) — командуя стрелко­вым взводом, при форсировании р. Одер, под сильным огнём против­ника по разбитому льду, перебира­ясь с льдины на льдину, с бойцами своего взвода переправился на за­падный берег реки, выбил немцев из дота, отбил три контратаки не­мецкой пехоты. В этих боях взво­дом тов. Трапезникова уничтоже­но до 35 немецких солдат и 6 взято в плен».

В 70-х годах отец вёл записи своих воспоминаний. Осталось 15 тетрадей — это повествование в стихотворной форме и стихи в про­зе. При жизни родителей я не удо­сужилась прочитать их, а теперь восполняю историю их жизни по этим записям. Так, в нескольких стихотворениях отец с гордостью вспоминает боевой эпизод:

Ты помнишь, как форсировали Одер,
Как шла в ночном тумане сонная река,
Как за рекой таинственные гулы
Ты слушала всю ночь издалека.
Своим примером, девичьей отвагой
Ты вдохновила гвардию бойцов
При штурме укреплённого Дибана,
Когда погиб наш ротный командир.

За мужество твоё и за отвагу
Представлена ты к ордену была.
Запомнился нам этот бой кровавый
Гвардейской славой павших и живых.
(«Боевому другу»)

Форсировали р. Одер в районе населённого пункта Дибан. Шли жестокие бои, двое суток держа­лась бригада на занятом плацдар­ме. В бою отличился 3-й батальон во главе с командиром Фёдором Дозорцевым. Геройски погиб ко­мандир 3-й роты Иван Овчинни­ков.

Мама после войны получала много писем от однополчан. А в год ее 55-летия приехал из Новосибир­ска Аркадий Манаков, подарил свою фотографию с такой надпи­сью: «На память милой Женечке, сестрёнке фронтовой, от 203-го вынесенного ею с поля боя».

После войны бригада, в которой служили мои родители, некоторое время стояла в Венгрии. Здесь в г. Шопрон окрепла дружба старше­го сержанта Безгодовой и лейте­нанта Трапезникова. Здесь пришла к ним любовь, пришло счастье. До­рог им стал этот гостеприимный край цветущих садов и виноград­ников.

Так далеко от Родины,
В полях другого края
Я, вспоминая, повторяю:
Шопрон! Шопрон!
Красивый город, милый мне.
(«Венгрия».)

В Венгрии родители пожени­лись. У полковника Ефимова полу­чили разрешение. Старшина Пла­тонов привёз бочку красного вина. Сыграли скромную военно-полевую свадьбу, об этом событии тоже есть строчки в отцовских тетрадях:

Когда на свадьбах молодёжных

С тобой бываем иногда,

Мне вспоминается то время,

Когда невестой ты была.

Был пир горой в саду мадьярском,

А на столе кроме вина —

Хлеб чёрный, виноград и слива,

Но до чего все вкусно было!

В своей солдатской гимнастёрке,

В той, что с войны вернулась ты,

Мне вспоминаешься прекрасной,

Любой дороже красоты.

И ты от радости цвела,

И нам друзья кричали: «Горько!».

Жаль, не сохранилась гимнастёрка,

Что платьем свадебным была.

(«Свадебное платье»).

Родители добром вспоминали мадьяр-стариков, у которых они жили поженившись. Вообще, вен­гры доброжелательно относились к русским воинам. И всё же... Когда там, в Венгрии, в 1946 году роди­лась у Трапезниковых дочка, Га­лочка, мама рассказывала, что ма­дьяры придирчиво разглядывали её, удивляясь, не находя на голове рожек. Кто-то, видно, ещё верил речам профашистского диктатора Хорти, пугающего народ небыли­цами, что у коммунистов дети рож­даются с рожками. После демобилизации в 1946 году решили ехать в сибирскую деревню к матери Прокопия, Тать­яне Никитичне. Для всех в дерев­не их приезд был событием. Мало кто вернулся с войны. В 1994 году я с сыном Олегом съездила к отцу на родину (его тогда уже не было) в д. Липовка (с. Липояры) Тюмен­ской области. Он очень хотел побы­вать там, посмотреть на родные просторы. Соседка моей бабушки Татьяны была ещё жива и расска­зывала, что Галочку, внучку, она от любопытных глаз прятала. Но не уберегли девочку — она умерла в ноябре 1946 года от воспаления лёгких. Горе пришло в семью. Отец похоронил дочку на приметном ме­сте, но походив по кладбищу, мы с сыном Олегом то место уже не на­шли.

Свердловск. Встреча ветеранов-добровольцев
у памятника воинам УДТК. 2-я пол. 1960-х г.

Из деревни родители решили перебираться в Свердловск, где у мамы жила сестра с мужем. Ехали они уже с маленьким сыном Колей, родившимся в Сибири. На новом месте приходилось снимать углы — льгот фронтовикам не было. Я ро­дилась в 1949 году, жили тогда на ул. Антона Валека в 4-х метровой комнате, снимали жильё у стари­ка. А после того, как он, в отсут­ствии отца, ворвался к нам с топо­ром и ударил по сундуку (в газете писали «старик порубил всю се­мью»), нам дали комнату в подва­ле на ул. Мамина-Сибиряка, 64. Туда уже привезли из деревни ба­бушку Татьяну. Праздником было, когда получили квартиру на ул. Свердлова. Но мама пожалела зна­комую пожилую женщину, и одну комнату отдали ей.

Мы с братом росли в нелегкие послевоенные годы, но любовь к Родине, к Армии была наполнена для нас большим смыслом. Родите­ли рассказывали о войне, о добро­вольцах, о больших сражениях с фашистами. Они активно участво­вали в работе Совета ветеранов. Находились однополчане, органи­зовывались поездки по боевому пути и встречи ветеранов в Моск­ве и Свердловске. Часто ветераны собирались у нас, когда приезжа­ли на встречи, и тогда рассказам, воспоминаниям не было конца. Мама вела активную переписку, была секретарём Совета ветеранов.

Давно нет в живых отца, ушла и мама. Уходят и уходят другие знакомые мне ветераны. Нам оста­ётся память о них. Память зовёт меня в далёкий венгерский город Шопрон, где были счастливы мои родители. Хочу побродить по ули­цам, подышать тем воздухом, мо­жет быть, найти то ателье, где была сделана их свадебная фотография. И начать обратный отсчёт с после­военного времени, пройти дорогой памяти — Венгрия, Чехия, Герма­ния, Польша, Украина, города Рос­сии до Курской дуги. Сбылось бы...

Аркадии, родства не помнящие

| Кладбища Екатеринбурга

На могилах 15 бывших «мэров» Екатеринбурга с разрешения мэра нынешнего выкопали парковку, останки выбросили на свалку строительного мусора.

Эта истрия — первый эпизод уничтожения Екатеринбурга, о котором я узнал, готовя доклад «О градостроительной политике». И только одной этой расправы над историей города уже должно быть достаточно, чтобы Глава города Чернецкий А.М., кощунственно подписавший все соответствующие документы и выделивший этот участок священной для всех уральцев земли под подземный гараж, вышел на Главную площадь города, встав на колени, покаялся и попросил прощения перед горожанами, — а потом встал и мирно ушел...

Полтора года назад с Рязановского старообрядческого кладбища, что на пересечении улиц Тверитина и Луначарского, на глазах ошарашенных жителей на свалку вывезли кости покоившееся там с 18 века. Так превратились в строительный мусор останки деятелей «Золотого века» Среднего Урала: купцов, меценатов, золотоискателей, первых уральских рабочих, бургомистров и 15 городских голов. На память о коллегах мэр Екатеринбурга, отдавший кладбище под строительный участок, повесил у себя в апартаментах их портреты в дорогой огранке.

Эти картины, да еще пара в галерее Екатеринбурга, - вот все, что осталось теперь от памяти о раскольниках, которых по иронии судьбы всю жизнь гнали из созданного ими города, но выдворить за его пределы смогли только после смерти. Между тем, если бы история родного города для наших властей была более ценна, чем предмет интерьера, взлет и падение уральских старообрядческих кланов мог бы многому их научить.

Могли ли подозревать раскольники и стрельцы-староверы: Харитоновы, Рязановы, Казанцевы, Гилевы, Коробковы, Тарасовы и Расторгуевы, заселившие Шарташскую слободу в 1672 году, что через сто лет их потомки будут контролировать процветающий горный город.

В 30-х года XIX века бежавшие до этого со всей страны на Средний Урал раскольники, внезапно для самих себя стали хозяевами горного города Екатеринбурга и богатейшими людьми страны. Когда экспедиция екатеринбургских промышленников-староверов Рязановых наткнулась на золотые россыпи по реке Кундустуюле в Томской губернии, большинство их земляков-единоверцев держали мануфактуры по варке мыла и топке сала и радовались, что их больше не гонят, как предков, «нещадным битьем батоги и плети и всяким другим пристрастием» на Уктусский казенный железоделательный завод. Внезапно все изменилось. Скопленные на сало-мыловарнях и свечных заводах поколениями старообрядцев, капиталы инвестировали в добычу золота в Сибири и уже через несколько лет Екатеринбургские купцы контролировали большую часть российского рынка драгоценных металлов и самоцветов. Отчаянные изгои сделали Екатеринбург городом Российского масштаба. Несмотря на то, что губернским центром была Пермь, «офисы» заводчан и центр горных работ находился в Екатеринбурге.

«Это было удивительное, сказочное время, выдвинувшее целый ряд богатырей. Екатеринбург прогремел на целый свет, как Эльдорадо, эта слава повита теперь легендарными сказаниями. И эту роль придал ему раскол...», — писал в своем историческом очерке Дмитрий Мамин-Сибиряк.

По его словам, заработанные капиталы шли на «скрытую» войну с обступившим к тому времени Урал «никонианством», также на развитие города, который и без свалившегося на голову золота, уже поражал воображение гостей.

«Вид города с гор прелестный, да он и внутри очень богат: около 120 каменных домов украшают его. Наш дом и весь город горят в огне иллюминации — прелесть!»,- писал в 1837 году флигель-адъютант наследника престола Александра Николаевича (будущего Александра II)

Чистоту улиц и богатое убранство Екатеринбурга отмечал во время поездки на Урал и Александр I. А веком ранее, путешественник академик Гмелин писал следующие удивительные вещи: «Тут я видел, что возможно без побоев удержать людей, против их воли от пьянства». Во многом ставшая притчей во языцех аккуратность и богатство города была заслугой старообрядцев, покоившихся на Рязановском кладбище.

 Первым городским головой Екатеринбурга был избран влиятельный купец-старообрядец Меркурий Рязанов, его сын Яким в 1811 – 1813 гг. состоял в должности бургомистра и трижды избирался городским головой. Вообще, с 1788 по 1835 г. подавляющее большинство лиц, занимавших должность городского головы Екатеринбурга, были старообрядцами, причем некоторые избирались по несколько раз — И.Р. Казанцев (1799- 1802, 1811 – 1813 гг.), Л.М.Тарасов (1817 – 1820, 1823- 1826 гг.).

Золотые годы кончились еще внезапнее, чем начались. И виной тому стали не притеснения старообрядцев начатые в годы правления Николая I. Жажда наживы внесла свой раскол и в старообрядческие ряды. Практически беспрерывному контролю старообрядцев (с введения «шестигласной думы» в конце XVIII века) над Екатеринбургом пришел конец с реформой земского управления. Купцы старой закалки не смогли угнаться за промышленным переворотом, их место заняла клика царских чиновников, «горных инженеров», которые хотели себе роскошной жизни золотодобытчиков. Ничего не смогли старообрядцы противопоставить и наседавшим конкурентам из Сибири. С уходом из власти староверов пришел к каначалу XX века в запустение и сам Екатеринбург. Известная фраза проезжавшего мимо Чехова про самый грязный уездный город, была произнесена как раз на осколках былого величия.

В конце XIX века купцы-старообрядцы потеряли власть, но память о их величии жила в архитектуре созданного ими города. Большевики борясь со своими идеологическими противниками не могли оставить такой памяти и потому и в 30-ые годы вместе с Кафедеральным собором, Большим и малым Златоустом город потерял и монументальные усыпальницы стоявшие на старообрядческом Рязановском кладбище. Но выкапывать могилы и вывозить из города кости было с их точки зрения за рамками добра и зла.

Кости старообрядцев единоверцев — купцов, бургомистров, городских голов вывезли на свалку строительного мусора в мае 2008 года. Проделали это с особым цинизмом — экскаватор ломая кости и колоды (гробы) на глазах у жителей стоящих рядом многоэтажек — загружал в самосвал и вёз на свалку. Позже гастарбайтеры с мешками провели зачистку того, что осталось, останки людей буквально вытаскивали из стен котлована, собирали с его дна — строители «заметали» следы.

На претензии археологов и НПЦ «По охране памятников и культурного наследия Свердловской области» строители отмахивались разрешением Чернецкого на строительство и договором аренды, незаконными по определению. На любом этапе застройщика (ЗАО «ПСК «Урал-Альянс») легко было поймать за нарушение множества законодательных норм, от уголовного кодекса РФ («вандализм») и Закона о погребальном деле в РФ до пунктов Венской конвенции о защите археологических объектов.

Однако, ни нормы УК РФ, ни общечеловеческие нормы морали не указ городским властям Екатеринбурга. Из 16-ти этажей дома, на фундаменте рязановской больницы, уже построено 10, но вопрос с подземной парковкой — бывшим кладбищем — пока открыт и есть ещё шанс засыпать котлован, сохранив останки наших предков — часть грунта с костями находится на территории бывшего паркового рынка.

Учёные предлагают на этом месте установить памятный знак и сделать сквер или мемориал, посвящённый гордым покорителям Урала, тем, кто веками строил и возвеличивал наш город, видит Бог — они этого достойны. Важно это и для прошлых и, ещё больше, для будущих поколений екатеринбуржцев, дабы не остаться в истории «аркадиями, не помнящими родства».
© Максим Петлин 16.02.2010

Источник

На двух аршинах жизнь не кончается

| Кладбища Екатеринбурга

Маргарита ЭБЕРГАРДТ

Статья опубликована в журнале «Уральский следопыт», N 5-6, 2000 г.

Минул год, как по инициативе членов Уральского генеалогического общества в Екатеринбурге создан общественный попечительский совет мемориального кладбища Михайловское. Мемориальное — это пока еще мечта и надежда, к которым неустанно стремятся общественники путем краеведческих поисков, создания общественного мнения, акций благоустройства и т.д. На эту тему в своем очерке размышляет один из инициаторов Совета Маргарита Сергеевна Эбергардт.

Сказ первый. О Михайловском
Сотню лет нaзад Екатеринбург был очень небольшим городком. Знаменитые Каменные Палатки считались далеким загородным, почти таинственным местом, краем непуганных кукушек. Всесвятскую церковь, выстроенную на Михайловском кладбище в 1886 году, недаром держали как бесприходную — до нее с версту надо было идти от окраинных улиц.

А кладбище изначально называли Михайловским. [Не путать с Михайловским старым тюремным погостом по Сибирскому тракту — тоже в версте от окраины города. Теперь там фирма «КОНФИ».] Поначалу здесь стояла деревянная часовня в честь Архангела Михаила — охранителя Святой Руси. Территория в 22 500 квадратных сажен была отведена городской управой под кладбище (ГАСО, Ф.15, оп.1, д.3 — Клировые ведомости за 1906 г.). И оно раскинулось привольно на возвышенном месте, вдоль двух дорог, ведущих из городка к северной и южной оконечностям озера Шарташ. А до Михайловского, рассказывают очень старые екатеринбуржцы, случалось, добирались влюбленные. Их влекли к себе нетронутые городом живописные окрестности. Нечастые еще могильные надгробия, каменные, резные по уральской норме, придавали своеобразное очарование...

Сохранилась летопись самой Всесвятой церкви, писанная уже накануне бурных событий, которые совершенно перевернули привычную жизнь. Тогдашний Пимен, не в пример знаменитому пушкинскому прототипу, предстает человеком с равнодушным сердцем. [Фамилии своей летописец не оставил, равно и даты. Очевидно, что написано все одновременно, не ранее второй половины 1914 года и, конечно, до октября 1917. Возможно, летопись грешит некоторыми неточностями. Однако она интересна тем, что написана непосредственно в церкви Михайловского кладбища.] Он, скорее всего, тяготился заданием начальства, по крайней мере позволял формализму брать верх, когда заключал с легкостью: Замечательных памятников на Михайловском кладбище нет. То же самое надо сказать и относительно лиц, погребенных на нем. (ГАСО, ф.15, оп.1, д.2, л.49 — отдел VII, кладбище).

Боюсь, автор пренебрег предварительным тщательным анализом. А сегодня, конечно, немыслимо даже и предположить, что до нас достояли захоронения XIX века в условиях бурного роста города, эпидемии уничтожения всего старого в пылу борьбы за новый мир, да еще и военных лет 1941–1945 годов, когда не поспевали готовить могилы для умиравших от ран в свердловских госпиталях, когда город переполняли эвакуированные с предуральской территории Советского Союза.

И все же есть основание заподозрить, что многое ускользнуло от внимания летописца. Приведу примеры. В одном месте вдоль прямой дороги, выводящей из задней калитки церковного ограждения, стоило раздвинуть слежавшийся верхний слой наносной земли и растительных остатков, как раскрылась могильная каменная плита с крупно вырезанной фамилией: Андреев. Без креста, без имени, без даты. Загадка? Или так было принято? Или захороненный был одиозной личностью, всем известной? На Руси любят поразмышлять, скажем, об особой миссии русского народа в веках, однако в следующий момент те же люди в своих поступках не задумываются о последствиях не то, что в вечности, но и завтра. В общем, Андреев, и только. Но использованный материал (камень), размер плиты, тщательность работ наводят на мысль о неординарности захороненного.

Церковь во имя Всех Святых
на Михайловском кладбище.

А если той же дорогой повернуть назад к храму, а потом отклониться влево, то сквозь высокие травы проглянет каменный столбик. Стороны его образуют сверху квадрат; памятник — безымянный... Но нет! Поодаль, в траве, белеет крышка этого памятника. Сквозь мшистые наслоения просматривается изящная, сложного плетения резьба — растительный узор по камню. И дата — 1863 год. Официально кладбище открыто в 1865 (из той же летописи). Стало быть, официальное открытие лишь подтвердило выбор екатеринбуржцев. Они облюбовали это место под приют успокоения. Можно порадоваться вкусу наших предков. Нарядная плита свидетельствует непреложно: кто-то любил усопшую Прасковью. Разве можно согласиться, что на кладбище не было ничего примечательного?

Увы, примечателен и тот вандал нашего времени, который не поленился своротить крышку, венчавшую надгробие. Памятник устоял против всех бурь двадцатого века, но под конец нашелся редкостный варвар. Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело, — говаривал Николай Васильевич Гоголь о Чичикове, который хоть и причастен к мертвым душам, но все же по могилам не мародерствовал.

Беда в том, что проблема борьбы с варварством никак не может быть решена в обозримом будущем — нет у нас охраны кладбищ. А она нужна, и немедленно, и не для формы, а действенная. И на старых кладбищах (как Михайловское!) — в первую очередь. Все десятилетия советской эпохи никакой кладбищенской охраны не только не было — о ней вообще не помышляли. Это естественно в обществе, основанном на идее уничтожения всего старого, отжившего, мешающего шагать в светлое будущее. Поэтому и имеем разграбленные могилы, разрушенные памятники, крайне беспорядочные и скудные архивы захоронений. Дореволюционных похоронных архивов нет, но почему-то и самая ранняя кладбищенская городская книга советского периода — от 1944 года. Говорят, более ранние записи сгорели. Или сожгли? Чтобы поубавить забот, ведь на нет и суда нет , или еще: Собрать все книги бы да сжечь — песня знакомая. Итак, 80 лет функционирующего кладбища (1865 – 1943) преданы забвению (Мы свой, мы новый мир построим), а что известно о последующих десятилетиях? И в них нет ясности.

Вот типичные свидетельства екатеринбуржцев, которые от своих родных слышали о семейных захоронениях на Михайловском кладбище:

— Мы знаем, где захоронен дед (отец, бабка). Но однажды пришли на могилу, а ее нет: на том месте новая, чужая.

Некоторые умиляют простодушием:

— Мы ухаживали за могилой, а потом ее потеряли, не можем найти...

Чудовищная правда заключается, кажется, в том, что по подсчетам из разных источников получается: за годы существования кладбища на неполных девятнадцати гектарах захоронено тысяч 120. Цифра ужасает: это примерно вдвое-втрое больше нормы, если исходить из двух саженей земли на человека. Получается, что Михайловское заселено под землей наподобие тюремных нар.

Людей, хорошо известных в советский период своей незаурядной профессиональной, общественной, культурной деятельностью, конечно, на Михайловском похоронено немало: П. Столярский — основатель знаменитой скрипичной школы, Ф. Поляк — первый строитель и первый студент Уральского политехнического, наш Карузо — оперный тенор Д. Аграновский. Однако и тут есть не украшающие нас досадные недоразумения: потерялись могилы известных людей и никак не находятся... Должна быть, точно известно, что должна, а вот на тебе — никто отыскать не может: первый на Урале кинематографист В.Л. Метенков — первоклассный фотограф, екатеринбургские виды на открытках его работы сто лет назад продавались в столицах Европы; профессор УПИ В.А. Карякин... Иные могилы известны, но стоят под ежедневной угрозой разорения. Вот М.П. Фролов — один из основателей и первый директор Уральской консерватории и Свердловской филармонии, организатор и первый председатель Свердловского отделения Союза композиторов. Еще в сентябре 1999 года основательный памятник на могиле М.П. Фролова стоял в полном порядке, а в октябре вдруг исчезла часть оградки.

То и дело слышишь:

— Поставили новый крест — выдернули, сломали; столбики ограждения могилы — выворотили... Стоят еще могилы очень известных при жизни замечательных деятелей на пользу отечеству нашему, но в описанной выше ситуации их следует признать как бы беспризорными: у этих людей не осталось в Екатеринбурге родственников. К таким относится могила В.Н. Сидоренко — талантливого инженера, конструктора-пушкаря, творца передовых технологий в артиллерийском военном деле. Естественно, он попал в годы ВОВ на Уралмаш, где ковали победу. В.Н. Сидоренко упокоен на Михайловском. Но потомков — нет, по крайней мере, в нашем городе, и могила без присмотра. Памятник же основателен — по уралмашевски. А охотников на чугунное литье среди праздношатающихся любителей выпить — хватает...

Заметно ветшает надгробие А.Я. Коца — он, переводчик и автор русского текста знаменитого Интернационала, эвакуировался в Свердловск из Москвы и здесь умер в 1943. Осталась его могила без ухода...

Памятники — под охрану! Эта проблема вопиет. Только вот денег — нет, не отпускает город на закрытое кладбище. Очень это удобное решение: закрытое — и точка. Муниципальное начальство точно под гипнозом того заключения, которое с легкостью сделал вышеупомянутый летописец в начале двадцатого века. А пора бы пройтись по Михайловскому с ревизией, да объявить кладбище не столько закрытым, сколько мемориальным, да и поставить его под охрану.

Наконец, пора бы и порядок наводить — сколько безымянных могильных холмиков! Это, конечно, не тайные, а осиротевшие могилы. И тут городская власть не без греха: с легкостью объявила она некогда кладбище закрытым, тогда и позабыли горожане дорожки к могилам, а потом сами поумирали, не передав могилу следующему поколению. У нас наросли манкурты — когда и как мы будем это исправлять? [Не помнящие прошлого. Буквально, по Ч. Айтматову (в романе И дольше века длится день...) — раб, не помнящий прошлого.]

Для начала вернуть Михайловскому образ, достойный имени архангела Михаила. Вычистить клоаку на земле: мешанину из зарослей, консервных банок, полиэтиленовых мешков, проволочных истлевших венков и — бутылок, бутылок, бутылок. Многие могилы изначально были примитивно оформлены, одни по бедности, другие по разгильдяйству... Смылись рукописные таблички, распались проволочные скрепы, усеяли землю бирки с номерами бессмысленных перерегистраций, архивный эквивалент которых уничтожен услужливым пожаром... Но не случайна старая российская мудрость: мертвые сраму не имут. Они все равны, а живые за них в ответе. Пора пересчитать беспризорные могилы, сделать соответствующее количество столбиков и поставить хоть такой опознавательный знак: Безымянная могила .

При сегодняшней экономической ситуации это сложно, а начинать надо, пока манкуртизм нас не одолел. Правда, предварительно придется проложить (внутри кладбища, кое-где среди могил!) достаточные по ширине автодороги — мусора тут не одна тысяча машин, это уже ясно по первым попыткам мусороочистки в лето 1999 года (к чести Муниципального комбината спецобслуживания: акция предпринята без специального финансирования, только за счет маневрирования, экономии и строжайшего учета).

Любопытно сегодня оглянуться лет на пятнадцать назад и представить тогдашнюю ситуацию — околокладбищенскую. Чуть не 20 гектаров земли, захламленной полуразвалившимися могилами, и этакое-то богатство в центре города. Мечта хозяйственника! Пройдись гусеницами трактора, и вот тебе готовая площадка под шестнадцатиэтажный многоквартирный рай. Пальчики оближешь! Удивительно ли, что на рубеже 70-80-х годов кое-где в коридорах городской власти зрела идея уничтожения надоевшего михайловского кладбища.